«Какой наглец!» — подумал Найденов, нахмурившись. В другой обстановке он бы показал, как задавать подобные вопросы, но сейчас он всецело от Жилина зависел и был обязан ему своим существованием. Поэтому ничего не оставалось, как мрачно выдавить:
— Было дело.
— Не считал, стал, быть? Я тоже, — вздохнул Жилин, и по этому вздоху трудно было понять, о чем он сожалеет: о том, что убивал, или о том, что не считал своих жертв.
— Я убивал врагов, — сказал Найденов жестко. — Я воевал. В меня стреляли — и я тоже стрелял. И не жалею об этом.
— А што жалеть, вашбродь? Вот меня, например, кто жалел? Никто. А почему я должен бил жалеть? Вот ты, вашбродь, говоришь, что врагов убивал. Да люди — все враги друг другу, как я разумею. Только одни из них вроде волков или тигров, а другие вроде овец. Одному на роду написано съедать других, я другому — быть съеденным. Закон тайги! Вот и весь сказ! — Он тяжело опустил свою короткопалую, заскорузлую ладонь на стол.
«Ницше за твои слова расцеловал бы тебя прямо в немытую рожу и даже не вздрогнул бы от омерзения…» — со злостью, подумал Найденов, а Жилин, словно уловив его настроение, поспешил сменить тему разговора:
— А что, вашбродь, хорошую я тебе вестю сообщил насчет войны?
— Да, Егор Власыч. Но видно, что затеяно все по большому счету.
— Ты, вашбродь, если все хорошо будет, за меня словечко замолви. Ты скажи начальству своему, что я завсегда душой был ваш, что собою рисковал, а помогал вам, спасал!
— Скажу, Егор Власыч.
— Уж ты посодействуй, вашбродь, мне при законной власти, когда она придет. Я бы дело здесь поставил с размахом, широко. Все Пермское бы работало не поодиночке, а в одной, значит, упряжке… Эх-ма… — Он сжал бороду в кулаке.
— Посодействую, Егор Власыч, — обещал Найденов, а сам думал, что вряд ли будет стараться для этой гориллы; если же что и сделает, то лишь после того, как вырвет обратно из его лап все свои деньги, золото и драгоценности, которые он обменял у Жилина в течение прошлых лет на муку, соль, сахар, мануфактуру и боеприпасы.
Только теперь ему стало понятно истинное лицо Жилина и его планы. Нет, не только из чувства благодарности за спасение от расстрела помог он Найденову с женой добраться до Пермского, втайне от сельчан приютил у себя, а затем укрыл в зимовье в горах, где они живут и по сей день. Сколько уже отдал ему Найденов золотых рублей, дорогих камней и колец… Впрочем, Жилин, наверное, не постеснялся бы даже ценой жизней Найденова и Наташи забрать все это одним разом, если бы не ждал страстно возврата белых, не рассчитывал на поддержку Найденова. Вот почему тот мог чувствовать себя в относительной безопасности, особенно сейчас, когда начался конфликт на КВЖД и явственно предполагались большие перемены.
А Жилин, словно в подтверждение этих мыслей, становился все словоохотливей, все угодливей и щедрей.
— Вашбродь, — говорил он, — я все для тебя припас: и мучицы, и маслица сливочного, и сахара. И порох есть, и соль. А это от меня супружнице вашей. Конфеты. Деньги? Что ты, вашбродь, никаких денег! Что для меня деньги! Вот еще платок для супружницы вашей, Натальи Ксаверьевны!
Может быть, всему виной было выпитое, а может быть, сильнее хмеля будоражило душу, возвращало в прежнее состояние так давно ожидаемое известие о нападении на Советы, но стал Найденов менее сдержанным, более самоуверенным и даже заносчивым по отношению к Жилину, чего, впрочем, тот или не замечал, или принял как должное.
— Я заплачу за все! — сказал Найденов. — И хорошо заплачу! Ты ведь знаешь, что я пока еще пла-те-же-способный!
— Не обижай, вашбродь. Сегодня я ничего не возьму. Ни полушки. Я и раньше бы не брал с тебя, вашбродь, но ведь надо было на что-то для вас покупать и припасы, и одежку, и мануфактуру, и обувь, и продукты. Я уж не считаю газеты там и книги разные лекарства и все остальное. Или взять, к примеру, машинку швейную. Я так понимал, что Наталье Ксаверьевне трудно без этого дела, ну и думаю: найду, чего бы это ни стоило. И нашел.
— А что, Егор Власыч, — перебил его Найденов. — Не забыл еще, как хотел тебя съесть сумасшедший? Помнишь — в камере? В хабаровской тюрьме?
— Помню, как не помнить, — отозвался с хмельной ухмылкой Жилин. — Он ведь обезумел… рычит, глаза горят, жадно на меня глядит… Говорит, я тигр, а ты козленок. А потому, говорит, я тебя сожру. Я ему: ну какой же я козленок? Человек я! Погляди хорошо. А он свое: я тигр, ты козленок, и я тебя сожру! Услышал я это, и оторопь меня взяла. Всякое, вашбродь, в жизни видел, даже тигров. Идешь, бывало, по тайге, дикость кругом, глушь. Смотришь — там кости, там кости. Значит, тигр пировал. Следы его увидишь, а иногда и самого. Только тигр-то не нападает на человека, ежели тот его не преследует. Так вот, увидишь следы, и в сторону стараешься уйти и даже сам про себя приговариваешь: я тебя не знаю, и ты меня не трогай. И вроде бы он тебя понимает. А в камере-то этот без всякого понятия!
— Ну а ты что же? — спросил Найденов, хотя знал эту историю во всех подробностях.