В ночь с двенадцатого на тринадцатое стало известно, что части НРА, не атакуя Хабаровск, обходят его несколькими колоннами, чтобы отрезать с юга. Толпа солдат и офицеров, бежавших из-под Волочаевки, усилила панику. Началось настоящее бегство белых из города. С запасных путей железнодорожного вокзала уходили эшелоны в сторону Владивостока с интервалом всего лишь в несколько минут. Кругом царили суматоха и паника. Командиры частей потеряли власть над своими подразделениями. Солдаты и офицеры втискивались в первые попавшиеся вагоны, ругались, дрались, стреляли. Видеть это было страшно и стыдно…
Поняв, что теперь надо думать только о себе и о Наташе, потому что никто в этой суматохе о них не подумает, Найденов из штаба помчался к дому мадам Глушко. Он бежал, запыхавшись, проклиная все на свете, с одной мыслью: каким образом доставить ему жену на вокзал и как выбраться из города? И успокаивал себя на бегу: он сделает все, что можно, у него в каждом полку, в каждой части есть знакомые офицеры. Кое-кого из них Наташа даже лечила. Они помогут. На вокзале стоят и ждут своей очереди на движение еще много других составов. Они уедут. Надо лишь только успеть к Наташе. Надо спешить! И он бежал, бежал без остановки, поскальзываясь, падая, жадно хватая морозный воздух, опаляя грудь. Он бежал по ночным улицам, еще не зная, что никуда они с Наташей не уедут, что в тот момент, когда, под утро, последний эшелон белых покинет Хабаровск, Наташа преждевременно родит… мертвого мальчика.
Найденов часто потом вспоминал ту кошмарную ночь, крохотного мальчика — красного, с тоненькой кожицей и закрытыми глазами, так и не успевшими увидеть мир; вспоминал измученное лицо Наташи; хорошо помнил свое собственное состояние беспомощности и потерянности, сознание невозможности что-то предпринять и что-то изменить.
Утром в город вступили войска Блюхера. На улицах стояли шум и гомон.
Наташа беззвучно плакала: ей было жаль ребенка, жаль себя, жаль Найденова, который из-за нее оказался в западне, не успел с последним эшелоном…
Первой оказавшейся способной мыслить трезво и что-то предпринимать была мадам Глушко.
— По мальчонке-то не убивайтесь сильно, — сказала она. — Бог дал, бог взял. Вы еще люди молодые, все еще впереди. Будут и дети. И с остальным все образумится. Сколько уж раз власть-то у нас менялась? То царь-батюшка правит, то Временное правительство, то большевики придут, то чехи, то Калмыков, то Меркулов… Бог даст, и опять все вернется к старому. А вам надо малость переждать. Только офицерское все сменить придется сейчас же. Я вам одежку найду, не тревожьтесь.
— А может, документики какие удастся раздобыть, — поддакивал Жилин. — Мало ли нынче, после заварухи всей этой, осталось в городе солдат да офицеров? Что же, их всех стрелять, что ли, будут? Определят куда-нибудь, а то снова служить заставят. Сколько раз бывало…
— Я одного служивого в городе заприметила, — перебила хозяйка, — видно, хабаровский он: нынче, глядишь, у него бант красный на груди, завтра — мать родная! — погоны белогвардейские!
«Ну, мне-то эта роль не подходит», — подумал тогда Найденов, хотя и согласился, что офицерскую форму необходимо до поры до времени снять.
Так они остались жить в доме мадам Глушко и ожидали лучших времен.
Белые оставили Хабаровск, но у них еще был Спасск, Владивосток — Приморье и крепкий, броневой щит японских вооруженных сил. Наташа постепенно приходила в себя после неудачных родов и потрясений. Отчасти этому способствовало и то, что муж теперь был все время рядом. Найденова же удручали вынужденное спокойствие и неясность положения.
Кроме того, и он, и Наташа чувствовали, что их пребывание начинает тяготить хозяйку. Их это очень мучило. Но что они могли поделать? Бежать за границу? Но Жилин уверял, что сделать это сейчас невозможно, потому что большевики, ожидая нападения белых, усиленно охраняют всю полосу вдоль границы и задерживают всех подозрительных.
Это повергло Найденова в уныние. Он часами сидел молча, уставившись в одну точку, или, забывшись, лежал на кровати, отвернувшись к стене. Тяжело было и Наташе.
Так продолжалось до весны.
В день, когда взломало на Амуре льды, Жилин вернулся повеселевший и оживленный:
— Ну, вот и дождался я. Проснулся, ожил Амур-батюшка! Очищается дорожка моя домой! Куплю лодку, запасу провизии — и айда вниз по течению в Пермское!
Он помолчал, задумавшись, и вдруг предложил: