Она знала, что для него Малмыж — это не меньше, чем для нее Кронштадт или Петроград, но уж слишком невероятным было слышать здесь о Малмыже, и в первые минуты, не разобравшись, что к чему, она испугалась за мужа, подумав, не бредит ли он или, что еще хуже, — не сошел ли с ума!
А Найденов стал упрекать Жилина за то, что тот не сказал ему о Малмыже раньше, чтобы можно было посмотреть получше село, а потом рассказал, что на Вятке есть уездный городок Малмыж — небольшой, деревянный, со спиртзаводом да небольшими мастерскими; что его имение Гоньба расположено тоже на Вятке, всего лишь в десяти верстах от Малмыжа, что он учился в этом городе в школе, часто бывал с отцом или матерью на праздниках, ярмарках, в гостях у знакомых. А вот надо ж такому случиться! Здесь, за десять тысяч верст от Вятки, есть на Амуре свой Малмыж!
— Эдак у нас по всей реке — от Хабаровска до самого Николаевска, — заметил Жилин. — Вот, скажем, наше Пермское. Энт только я один там пришлый, а остальные все живут пермяки; из Пермской губернии, значит, сюда притопали. Место им выделили. Они и обосновались, хошь не хошь, на этом месте, хотя не больно оно хорошее: тайга кругом гнилая, под раскорчевку несподручная, и хлеб не растет: болота, что с них возьмешь? А острова-то все заливные, только под покосы годны да ежели овощь садить. Вот, значит, пермяки-то здесь и обосновались, хоть и не по своей воле. А из Орловской губернии которые, те обосновали, значит, Орловку, из Тамбовской — Тамбовку… И Елабуга здесь есть, и Вознесенское, и Троицкое… Ну, а ваши-то, малмыжские, стало быть, на память вечную по-своему назвали село, как все делали. Мимо ваших земляков, значит, проплыли. Вот оно как!
Найденов пытался понять, что же привело его вятичей, равно как и орловских, тамбовских, пермских мужиков, почти на самый край земли. Что заставило их двигаться с запада на восток, идти пешком год, два, три, идти со своим скарбом, с детьми, с узлами, котомками и посохами? Неужели они не понимали, что уходят навсегда с земли своих предков? Неужели же не мучила тоска по малмыжским полям, по берегам Вятки? Неужели они не испытывали страха перед расстояниями, перед таежной дикостью? Не боялись быть оторванными от всего мира? Что же, что же их вело сюда, этих мужиков, баб и детишек? Безземелье? Тяга к воле? Как они начинали здесь жить, на Амуре, не имея ни кола ни двора? Как выжили? Сами ли они догадались, или кто надоумил их назвать свои села по имени родимых мест?
Лодку несло вниз по течению. Гуляла небольшая волна. Жилин сидел на корме с рулевым веслом в руках и молча курил. Наташа успокоилась, притихла под полушубком: легкая качка быстро усыпила ее. А может, она вовсе и не спала, а только делала вид, что спит, решив оставить мужа наедине с мыслями. И чем дальше Найденов думал, тем больше ему казалось, что в этом движении народов с запада на восток заложена какая-то огромная неведомая сила, по своей безостановочности и могучести чем-то напоминавшая течение амурских вод…
И еще одно сравнение, помнится, пришло к нему тогда ночью в лодке. Когда-то, мальчишкой, Найденов в сенокосную пору нередко наблюдал, как крестьяне вывозили с лугов сено. Его укладывали вилами на телегу, утаптывали, обчесывали воз, снова накладывали.
Но это был еще не воз: он при малейшем движении мог упасть, развалиться. Чтобы этого не произошло, крестьяне брали бастрик — тонкое, длинное бревно — и с его помощью веревками утягивали сено. Теперь это был воз. И Найденов подумал: не был ли этот многолетний пеший путь тысяч мужиков, баб и ребятишек через степи, горы и болота чем-то вроде этого бастрика, которым увязаны в один воз огромные пространства России?
А для чего он, Найденов, шел пешком, ехал верхом, в теплушках, бронепоездах, в штабных и госпитальных вагонах по бескрайним просторам от Карпат до Владивостока? Теперь вот плывет по Амуру в лодке, чтобы сделать для себя открытие, что есть на Амуре, так же, как и на Вятке, свой Малмыж? От этих мыслей становилось так больно, что лучше было вообще не думать, и Найденов все смотрел и смотрел в тяжелые, мутные волны или в нависшее, такое же тяжелое и мутное небо. Только это и было близко, все остальное далеко. Страшно далеко…
Дом Жилина, потемневший от времени, был сработан грубо, как и все дома Пермского, с низким, прокопченным потолком, с русской печью в большой кухне, маленькой спаленкой.