Итак, хотя болезни ослабляли Наталью и мешали ей заниматься делами, она не уклонялась от работы, ссылаясь на плохое самочувствие (наоборот, складывается впечатление, что Наталья, скорее стремилась взяться за работу, даже несмотря на серьезный недуг), и не лишала себя статуса человека, принимающего решения в отношении не только здоровья, но и финансов. В конце концов хронические болезни Натальи вынудили ее оставить работу в имении, но лишь после того, как дети выросли, а долги были выплачены.
Андрей постоянно называет приступы болезни жены «спазмами» и «истерикой». Оба термина в начале XIX века были широко распространены, и сегодня сложно сказать, какие именно симптомы за ними скрываются. В сделанной в 1842 году, во время пребывания в Москве, дневниковой записи Наталья пишет: «Я очень чувствую себя нездоровой, и весь день пролежала», но в той же записи она также упоминает визит своей подруги Прасковьи Мельниковой и покупки у разносчика, торговавшего тканью и дровами[527]. В тот же день Андрей делает в дневнике такую запись: «Прасковья Ивановна Мельникова у нас целый день, и ночевала. С женой истерика. О! Истерика!»[528] Этот эпизод болезни, который Наталья описывает как обыденный случай, Андрей превращает в драматическое событие, выражая тем самым свое недовольство, как если бы нервная «истерика» Натальи объяснялась чрезмерным проявлением эмоций, которыми она могла как-то управлять. Но в XIX веке считалось, что даже у такой «истерии» есть физиологическая причина. В любом случае в своей статье о строительстве каменного дома Андрей упоминает те же «спазмы и истерику», очевидно подразумевая настоящий физический недуг. Он пишет, что захотел построить уютный новый дом отчасти для того, чтобы поправить здоровье своей жены, подразумевая, что ее болезнь стала результатом нездорового окружения, а потому имеет физическую причину[529]. В 1843 году в своем «дневнике-параллели» Андрей записывает, что «ночью… такие сделались спазмы с женой, что и никогда эдаких кажется с ней не бывало»[530]; очевидно, за словом «спазмы», которое в другом контексте могло подразумевать туманную характеристику «женского» поведения, скрываются (по крайней мере, в данном случае) не поддающиеся контролю физические симптомы.
Возможно, эти загадочные приступы «спазмов и истерики» имели отношение к другой, практически не упоминаемой, но неизбежной стороне жизни замужней женщины: к деторождению и различным последствиям многочисленных беременностей. Слово «истерия» подчас использовалось в качестве эвфемизма, намекавшего на болезни репродуктивной системы, – этот термин (который в русский язык вошел как «истерика») происходит от греческого слова
По меньшей мере четыре беременности Натальи завершились рождением живых младенцев; первый и последний из этих новорожденных не выжили. Ее тяжелая четвертая беременность и роды несколько раз упоминаются в «почтовых сношениях». 24 января 1837 года она «чувствовала себя не здоровой» после того, как за двадцать дней до этого разъезжала с визитами, несмотря на поздний срок беременности[533]. В конце марта Наталья благодарит Якова за согласие стать крестным ее дочери, которая вот-вот должна родиться, но тут же пишет ему, что чувствует себя не слишком хорошо:
