Анализ «Китайского романа» («Hao qui zhuan»), понравившегося Андрею и Якову, позволяет сделать некоторые убедительные предположения о том, почему он мог прийтись по душе провинциальной публике: в романе описан идеализированный император, наказывающий злых придворных и чиновников[500]. Равным образом другие сочинения, одобренные Чихачёвыми и их кругом, кажутся отвечающими опыту своих читателей и часто, говоря словами Андрея, способными «прельстить, восхитить, очаровать, увлечь». Возможно, это происходило как раз потому, что столичные периодические издания «создавали эталон восприимчивого читателя, стремясь сформировать для себя аудиторию, в значительной части состоявшую из дворян-провинциалов», что столь многим из них не удалось. И вероятно, «Библиотека для чтения» преуспела как раз потому, что нашла настоящих читателей вместо того, чтобы дожидаться появления некого воображаемого идеала[501]. В своем исследовании «Библиотеки для чтения» Мелисса Фразьер описывает образ «романтического читателя, который… был в значительной мере оторван от того, что мы могли бы назвать „реальным миром“ и превратился в своего рода посмешище»[502]. Несомненно, некоторых читателей отпугнуло то, что их высмеивали на страницах журналов, но, вероятно, когда речь шла о литературе невысокого пошиба, отражающей обывательский мирок, легко было подумать, что смеются над соседом, а не над тобой.
Анализируя «Библиотеку для чтения» как текст эпохи романтизма, Фразьер подчеркивает романтическую увлеченность чтением и письмом: у современников возникала иллюзия диалога, который поначалу казался реальным, происходившим посредством журналов, создававшихся и распространявшихся в очень узком кругу лиц, напоминая светские салоны 1810‐х и 1820‐х годов. По мере того как опубликованные произведения становились достоянием более широкого круга читателей, с которыми писатели сами никогда не встречались, отношения писателя и читателя неизбежно утрачивали непосредственность. Писатели-романтики выступали против современных реалий, которые представлялись им все более коммерциализированными и анонимными, и для них «создание аудитории происходило за счет того, что они убеждали читателя в его изначальной принадлежности к замкнутому, интимному кругу»[503].
В то время как столичные писатели чувствовали все большее отчуждение и отдаление от своих читателей, провинциальные читатели во многих отношениях (и в большей степени, чем это признавалось) сохранили культуру салонного чтения. Когда Чихачёвы и люди их круга читали вслух для группы знакомых и затем обсуждали прочитанное лично и в переписке, это был вариант социального чтения, за примечательным исключением комментариев автора. Более того, Андрей постоянно ссылался на персонажей произведений художественной литературы, как если бы они были настоящими его друзьями (самым ярким примером является случай, когда он призывал героев повести Булгарина, чтобы отложить выполнение жениной просьбы наколоть сахару: словно они были реально существующими товарищами, нетерпеливо его ожидавшими)[504]. Сложно представить, чтобы Андрей и его друзья сознательно воссоздавали романтический образ, отсылавший к первым журналам и писателям эпохи романтизма, о большинстве которых Чихачёвы, должно быть, и не знали. Более вероятно, что для провинциальных читателей чтение долгое время было светским развлечением или (в тот период) представляло собой дополнение к действовавшим тогда общественным клубам и организациям: например, к Вольному экономическому обществу или Московскому обществу сельского хозяйства (Андрей принадлежал к последнему).
Известный писатель и мемуарист XVIII века Андрей Болотов читал журнал Вольного экономического общества, потому что, согласно литературоведу Томасу Ньюлину, именно благодаря ему смог вступить в «переписку с реальными людьми, которой ему до той поры не хватало»[505]. Другое исследование, посвященное переписке помещиков XVIII века, демонстрирует общее стремление к такого рода интеллектуальному взаимодействию[506]. К 1830‐м годам тверские помещики создали оживленную провинциальную культуру общения, включавшую и местные дворянские организации[507]. Для провинциальных читателей середины XIX века чтение было светским мероприятием, не требовавшим присутствия писателя. Естественно, это раздражало писателей-романтиков, стремившихся вести с читателем откровенный диалог и полностью его контролировать.
В конце концов, провинциальные читатели (по определению не являвшиеся профессиональными литераторами) вовсе не обязательно подходили к чтению и письму с той же серьезностью, что и писатели/издатели, прилагавшие столько усилий к формированию у них читательских привычек. Это прекрасно иллюстрируется сатирой на российскую культуру чтения, сочиненной Яковом Чернавиным в «почтовых сношениях»:
