Андрей часто анализирует стиль произведений, которые читает: он восхищается «гладкостью» прозы Джейн Остин и ему не нравится «неровный» слог литературного приложения к «Инвалиду». Но он никогда не уточняет, как или почему конкретный стиль ему нравится или нет. Большинство его критических замечаний являются, по сути, выражением иного вкуса, а не позитивной критикой. Таково, например, его образное замечание, что «творение господина Свинина мне показалось за хрючанье его соименитых зверков. Натяжка! Утомительный рассказ, коего всякая строчка весом во сто пуд. Я едва имею терпение довертывать третью часть, а еще одна впереди!!!!!!»[482] Критикуя редактора «Инвалида» Плюшара, Андрей начинает напоминать одного из критиков Булгарина: «[Плюшар] сам видно либо не читал, либо в литературе не крайне умеет быть ценителем»[483]. Важно, однако, то, что, в отличие от профессиональных критиков Булгарина, Андрей не дает оценку литературным произведениям.
Андрей замечает, что его критика не похожа на профессиональную: «…критиковать настоящим манером дело сильных грамотеев-чародеев. А у нас-с, так-с, домашнее-с!»[484] Если собрать воедино разнообразные комментарии Андрея и Якова, станет ясно, что они читали книги с позиций скорее этических, чем эстетических. Хваля какое-либо произведение, они хвалили в первую очередь поведение героев или соглашались с рассуждениями автора или персонажей. Когда книга им не нравилась, то происходило это или из‐за ее «модности» (то есть принадлежности к излишне городской, светской, западной культуре), или ее несоответствия их собственным ценностям или опыту (Андрей писал: «Читал в постеле из Карамзина анекдот с заглавием но мне не понравился: ибо много выдумок»)[485]. Наконец, жалуясь на литературное приложение к «Инвалиду», Андрей пишет, что сетует не только потому, что зря потратил время на чтение чего-то, не доставившего ему удовольствия, но и потому, что прочитанное навредило ему так сильно, что могло даже дурно отразиться на его писательских способностях:
Это мало того что уколачивать время попусту, без пользы. Нет! Тут еще величайший для меня вред. Потому что неровный слог ложится убийственно всею своею на меня тягостию. Принудивши себя прочитать поболее этой дряни могу потерять и последнюю свою способность водить по бумаге чернильным перушком
Закончив еще одно произведение, Андрей клянется: «…даю себе честное слово не читать этих господ дюжинных писателей. Это даром уколачивать время»[487]. Потерянное время, то есть потраченное не на полезные занятия, было для него своего рода нравственным поражением.
Несоответствие между создававшимся периодической печатью образом читающей публики и свидетельствами Чихачёвых заставляет задуматься о том, какой объем материала для чтения был на самом деле доступен провинциальным читателям? Лишь у «Библиотеки для чтения», согласно жалобам ее соперников, в то время было постоянное и приносящее доход количество подписчиков[488]. Однако историк Гэри Маркер обнаружил, что еще в XVIII веке книготорговля уже добралась до провинции (хотя и понесла в связи с этим финансовые потери)[489]. В 1802 году Николай Карамзин писал, что купцы и мещане «любят» читать газеты и что даже «самые бедные люди подписываются, и самые безграмотные желают знать,
