Общество, ограничиваясь одной словесностью, желает знать, для хозяйственных соображений: сколько и какого рода вина, водки или полугара потребно для произведения, например, поэмы, стихотворной повести, или известного вида прозаического сочинения. Притом подробно исследовать: ‹…› Какого рода напитки наиболее свойственны к Романтизму и какие к Классицизму; равно, какое имеют влияние напитки разных стран на местный колорит, т. е. не нужно ли шампанского для записок о Франции, портера для выражения Английского юмора, Аликанте для испанской ревности, и родимого меду и ржаного молока, чтобы одушевить себя в русских повестях? Равномерно сделать археологическое изыскание: какое вино ближе всех подходит к тому, которое пили Гомеровы герои, чтобы в выделке трагедии не потчевать зрителей французским сидром, как доселе у нас водилось. Для средних веков составить приблизительный Готический напиток, а для нынешнего века какой-нибудь крепкий травник-космополит[508].
Резюмируя, можно сказать, что для культуры книгоиздания в России 1830‐х и 1840‐х годов была характерна неоднородность качества и тематического охвата; кроме того, сложно было сохранять стабильное количество подписчиков и покупателей книг. Однако существовал и «средний» читатель (аудитория, возможно, и не многочисленная, но определенно более широкая, чем в XVIII веке), а, равным образом, заметное несоответствие между настоящими провинциальными читателями и тем, как их воображали писатели и издатели. Реальные читатели, разумеется, были непохожи друг на друга, но общим для них был вкус, не покорявшийся диктату столичных критиков. Такие провинциальные читатели, как Чихачёвы, любили читать о людях, похожих на них самих, но, без сомнения, им не нравилось, когда столичные «знатоки» снисходительно рассуждали об их жизни. Они хотели, чтобы новые книги и журналы регулярно появлялись, но, вероятно, не всегда могли позволить себе платить по петербургским и московским ценам, и, несомненно, они делились со множеством друзей каждой книгой или журналом, из‐за чего количество подписчиков оставалось низким, даже при условии роста количества читателей.
В 1836 году литературный критик Виссарион Белинский воображал провинциальную помещичью семью, читающую номер «Библиотеки для чтения»:
Представьте себе семейство степного помещика, семейство, читающее все, что ему попадется, с обложки до обложки ‹…› Дочка читает стихи гг. Ершова, Гогниева, Струговщикова и повести гг. Загоскина, Ушакова, Панаева, Калашникова и Масальского; сынок, как член нового поколения, читает стихи г. Тимофеева и повести Барона Брамбеуса; батюшка читает статьи о двухпольной и трехпольной системе, о разных способах удобрения земли, а матушка о новом способе лечить чахотку и красить нитки[509].
