Фаддей Булгарин же был почти во всем противоположностью Пушкина. Его сочинения и издательские проекты приносили прибыль, но при жизни собратья-писатели не любили его, называя бездарным писакой, плагиатором и осведомителем Третьего отделения. Практически никакие из его произведений не пережили своего создателя: сегодня их редко читают и еще реже ими восхищаются[477]. Вместе со своими коллегами-издателями и писателями Николаем Гречем и Осипом Сенковским Булгарин составлял реакционный «триумвират», ответственный, по мнению других писателей, за порчу литературных вкусов публики либо по меньшей мере за потакание ее низменным желаниям. Если читать между строк, то видно, что их порицали за распространение теории официальной народности. К тому же родившийся в Польше Булгарин был прямой противоположностью Пушкину: его критиковали за искажение русского языка, чрезмерную велеречивость и грамматические ошибки.
Как читатель, для которого Пушкин был практически членом семьи, мог с той же любовью, как к близкому другу, относиться к Фаддею Булгарину? Андрей не пытается объяснить свою любовь к Пушкину, хотя это и не нужно. Пушкин был и остается кумиром, поскольку сложно отрицать эстетические качества и непреходящую привлекательность его сочинений. Городские интеллектуалы, без конца критиковавшие Булгарина за стиль и содержание его произведений, не могли открыто обвинять его в связях с Третьим отделением, а Андрей мог и не знать об этой сфере деятельности своего героя. Но даже если и знал бы, то вполне мог одобрять или даже восхищаться этим, а Пушкина, наоборот, осуждать за связи с декабристами и симпатии к ним. Не следует удивляться тому, что провинциальные читатели, узнай они об этих подспудных политических течениях, воспринимали бы их с более консервативной и, безусловно, патриотической позиции.
Значительная часть общественной кампании против Булгарина состояла в ряде разгромных критических отзывов на его журнал «Эконом» в соперничавших с ним «Отечественных записках». Интересно, что Андрей не был подписан на «Эконома», как, по-видимому, и на «Отечественные записки», хотя Чихачёвы иногда упоминают последний журнал[478]. Поэтому Андрей мог и не знать о выражаемой в адрес Булгарина неприязни. Также возможно, что, сколь бы ни хвалил Андрей Булгарина, совсем не факт, что он одобрял все начинания последнего, например тот же журнал «Эконом», посвященный вопросам домашнего и сельского хозяйства и печально знаменитый своими ошибочными советами. Легко допустить, что Андрей предпочитал новости и литературное содержание «Северной пчелы» Булгарина, тогда как потребности Натальи, которая, возможно, была больше заинтересована в сведениях о домашнем хозяйстве и земледелии, «Эконом» не удовлетворял. Разумеется, возможно также, что Андрей не был подписан на «Эконом» потому, что тот входил в число более дорогих журналов.
Одно из самых колких обвинений, брошенных Булгарину «Отечественными записками», – то, что его журнал печатает материалы, украденные у соперников, – скорее всего, не запятнало бы репутацию героя в глазах Андрея. В 1820‐х годах Пушкин первым заговорил о правах писателя на его интеллектуальную собственность, и плагиат лишь недавно стал считаться воровством[479]. Поскольку Андрей не зарабатывал на жизнь пером, а в круге его знакомых писательство все еще в целом считалось досужим делом благородного человека, которого, предположительно, обеспечивают доходы с имения или жалованье, получаемое на государственной службе, несложно предположить, что обвинение в плагиате многим современникам показалось бы несерьезным. Более того, Андрей и Яков ежедневно собирали казавшиеся им полезными или интересными отрывки из романов, руководств и благочестивых сочинений и записывали их в свои записные книжки. Роль журнального редактора могла представляться им в том же свете: они могли видеть в Булгарине собирателя интересных заметок.
Судя по всему, цветистый и полный повторов стиль Булгарина не резал Андрею ухо, поскольку сам он писал очень похоже. Андрей тоже слишком часто прибегал к сентиментальностям и уснащал свои сочинения избыточными эпитетами[480]. Однако Якову Булгарин нравился почти так же сильно, как и Андрею, хотя его собственный стиль был гораздо суше и не подходил под определение «булгаринский». Тем не менее даже Яков, одобряя исторический роман «Иван Мазепа», задавал риторический вопрос: «…может ли плохо написать Булгарин?»[481]
