После сорокаминутной лекции о необходимости введения КЗоТ, Бунге окончательно теряется. Он еще пытается что-то лепетать об отмене круговой поруки в деревне и не допустимости искусственной консервации сельской общины, но, услышав наше дружное мнение о развитии фермерских хозяйств и создании сельскохозяйственных кооперативов и госхозов, окончательно стушевывается. Он торопливо прощается со мной и Димычем, клянется в том, что окажет мне любую мыслимую и немыслимую поддержку в реформации Империи и т.д. и т.п.
Мы остаемся в кабинете вдвоем с Димкой.
– Ну, модник, и зачем надо было так на старика накидываться и интеллектом его давить?
– Ничего, злее будет! – отмахивается Димыч.
– Ладно, Бог с ним, построили в три шеренги министра финансов – и то хлеб! – я улыбаюсь, ощущая себя гостеприимным хозяином, – ты, кстати, завтракал?
Димка мотает головой, и через пять минут в кабинете появляются: копченое мясо, свежий кофе, масло, сахар, хлеб – словом, стандартный холостяцкий завтрак, с учетом местного колорита.
Димыч накидывается на еду, к которой я могу предложить ему коньяк ни много, ни мало, а пятидесятилетней выдержки. Но он залпом проглатывает пару рюмок, и я с грустью понимаю, что тут и простая очищенная пошла бы с тем же успехом…
Через десять минут завтрак уничтожен. Пожалуй, я неправильно поставил вопрос. Надо было спрашивать, ужинал ли он? В смысле – вчера.
– Ладно, от голодной смерти ты меня спас, – блаженно щурится Рукавишников. Он щелкает крышкой часов и интересуется, – А теперь чего делать будем? До приема у императора еще три часа!
– Ну, давай я тебя будущей супруге представлю. Только надо будет подобрать что-нибудь из моей "дежурной сокровищницы" в качестве подарка.
На всякий пожарный у меня в сейфе лежат кое-какие ювелирные вещицы. Мало ли, для чего могут понадобиться. Например: быстро выдать в качестве расходных средств порученцу, рассчитаться с киллером, оплатить услуги шпиона. Да и про революции тоже забывать нельзя, хотя я и делаю все возможное, чтобы выйти из них… ну, по крайней мере, не в дом Ипатьева.
Вот из этой сокровищницы я и собираюсь выделить Димычу нечто, что сойдет за подарок германской принцессе. Но он хлопает себя по лбу, кратко, но энергично характеризует склеротиков вообще и себя в частности, и сообщает, что у него имеется подарок для Моретты. И для меня – тоже. Местного производства…
Димка стремительно выметывается из кабинета, оставив меня гадать: что, во имя всего святого, он удумал подарить? С учетом того, что он обитает в Нижнем… Хохлома? Нет, вряд ли. Майданская роспись? Еще хуже. Казаковская филигрань? Не думаю. Павловский металл? Чушь!..
Когда я в своих размышлениях добираюсь до городецкого золотого шитья, дверь в кабинет распахивается, и с видом триумфатора в нее вступает Рукавишников. За ним шествуют атаманец и стрелок, которые тащат здоровенный… здоровенный… в общем, больше всего к этому предмету подходит определение "сундук", хотя это не сундук. Нечто, напоминающее кофр или чемодан, но увеличенные раза в два.
– Ну, и что это за штуковина? – интересуюсь я. В душе родятся самые мрачные мысли: от колоссального набора косметики, до переносного солярия включительно. – Чего это ты там у себя изобразил?..
Она сидела тихо, как мышка, слушая рассказ императрицы о ее детстве. Сегодня, когда Ники снова ушел заниматься делами, ее позвала к себе Мария Федоровна. Поговорив о разных пустяках, она вдруг попросила "маленькую девочку" быть мужественной. Услышанное сразило наповал: император Фридрих, ее отец, написал черновик рескрипта о лишении ее статуса и привилегий члена императорской семьи Германии. Она стояла молча, оглушенная этой страшной вестью. Против ее воли по щекам катились слезы, плечи неудержимо вздрагивали. Императрица обняла ее и начала успокаивать так, словно это она, а не Ники, была ее родным детищем:
– Ну, девочка моя, ну, успокойся. Ведь это пока только черновик, – тут она решительно тряхнула головой. – Мы должны ускорить вашу свадьбу. Нужно обогнать пруссаков. Я немедленно поговорю с mon cher Alexander и мы сыграем вашу свадьбу до всяких там рескриптов…
Потом императрица стала рассказывать ей о своей непростой судьбе. Внезапная смерть жениха, а до того – страшная война, которая чуть не уничтожила Данию. Она не сразу поняла, что Мария Федоровна бранит ее отечество, но… Какое же это отечество, которое изгоняет свою дочь только за то, что та имела счастье полюбить?
Внезапно в покои вошла одна из камер-дам:
– Ваше Императорское Величество, Ваше Императорское Высочество. Их Императорское Высочество, цесаревич Николай Александрович, испрашивают вашей аудиенции.
– Проси…
Ники был не один. Весте с ним вошел молодой человек, одетый по последней французской моде, а следом атаманец, с натугой тащивший какой-то непонятный громоздкий предмет из розового дерева, украшенный золотыми инкрустациями.