Ники поцеловал матери руку, пробормотав "Извините, матушка", приобнял и поцеловал ее, и открыл, было уже рот, чтобы сказать что-то, как императрица сообщила последние новости. Ники хмыкнул:
– Да знаю я об этом, знаю. Граф Шувалов* сообщил, – он поморщился, затем резко махнул рукой. – Ну и что? Мало того, что Вильгельм должен это подтвердить, чего он никогда не сделает, так этот рескрипт еще и в Рейхстаге утверждать, а там дураков не держат. Прости, дорогая, – он обернулся к ней, – но твой отец этого лета не переживет. Неоперабельный рак. Так что любой депутат понимает: за подобную глупость отвечать придется перед Вилли, причем очень и очень скоро. Охота была из-за взбалмошной англичанки в Шпандау оказаться.
(*Шувалов Павел Андреевич (1830-1908), граф. В 1885-1894 гг. – посол России в Германской Империи и королевстве Пруссия)
Он твердо прошелся по кабинету, затем еще раз резко взмахнул рукой:
– И вообще, я бы на месте этих ребят десять раз подумал: если мои парни смогли выкрасть принцессу, то какого-нибудь депутата – легко! А Сибирь, – он чуть прикрыл глаза, – Сибирь, она, моя любовь, больша-а-ая. Весь Рейхстаг потеряется, и не найдет никто… Да и еще чего-нибудь придумать можно…
При этих словах его лицо приобрело хищное выражение. Она даже чуть испугалась, но мгновенно успокоилась. Ее Ники, сильный и умный Ники, сделает все так, как надо. А он уже выталкивал вперед своего спутника:
– Матушка, Моретта. Позвольте мне представить вам моего старинного друга, господина Рукавишникова, Александра Михайловича.
Молодой человек изящно поклонился и отступил назад. Ники продолжил:
– Это князь Суворов нашей промышленности и один из талантливейших инженеров нашего времени. Владелец крупнейшего завода, создатель многих новых образцов вооружения, различных машин и механизмов. И вот теперь он привез вам, моя дорогая Моретта, подарок. Удивительный подарок…
Рукавишников подошел к непонятному предмету, открыл верхнюю крышку, вставил какой-то диск, нажал на что-то и…
В первый момент она не поверила тому, что услышала. Кабинет наполнился звуками скрипок и гитар, а потом грянул цыганский хор. Звучание было не слишком громким, но вполне ясным, уверенным.
– Что это? – изумленно спросила императрица.
– Это, Ваше Императорское Величество, механизм для воспроизведения и записи звуков. Я назвал его "музыкальный центр". В нем изобретение американца Эдисона соединено с патентом соотечественника Вашего Императорского Высочества, – поклон в сторону Моретты, – Эмиля Берлинера.
– Если вам, Ваше Императорское Высочество, угодно будет записать голос, к примеру, Его Императорского Высочества цесаревича, то нужно использовать вот эти восковые валики. Прошу вас! – он посторонился и пропустил Ники к аппарату.
Ники подошел к воронкообразной трубе и, подумав, запел ту самую "первую" песню:
Я безумно боюсь зноя яркого лета
Ваших светло-пшеничных волос.
Я влюблен в ваше тонкое имя – Моретта,
И в следы ваших слез, ваших слез.
Она дослушала до конца, а потом… Потом Ники отошел в сторону, Рукавишников повернул какой-то рычажок, и из рупора донеслась та же песня. Что-то шипело и потрескивало, но все равно – это был ЕГО голос!
От радости она захлопала в ладоши, а Рукавишников продолжал объяснять про валики, диски, которые он называл "пластинки", регулятор скорости, и сменные иглы. Закончил он тем, что показал ей, как самой делать и воспроизводить записи, как переключать с пластинки на валик и обратно, и как заводить этот аппарат. Даже императрица была поражена, когда услышала первую сделанную ей самой запись. Правда она была коротенькой. Машина всего-то несколько раз повторила ее голосом: "Ники, я тебя люблю!" Атаманец понес "музыкальный центр" в ее покои, а Ники извинился и ушел, утащив с собой и Рукавишникова…
Да уж, может Димка удивлять! Соединить фонограф и граммофон в одном корпусе и назвать все это "музыкальным центром" – это надо уметь! А когда он рассказывал о конструкции своего аппарата! Мама моя, императрица! Кстати, она тоже здесь. И была откровенно поражена, когда я сдуру ляпнул, что Димыч – мой старинный друг. Небось, и посейчас еще пытается вспомнить: когда это маленький Ники мог познакомиться с купчишкой…
Зато Моретта – в восторге. Еще бы: Димыч приплетает к создателям Берлинера, и называет его соотечественником моей нареченной. Тут он откровенно грешит против истины. Во-первых, этот деятель был из Ганновера, а во-вторых – покинул родной "фатерлянд" в десятилетнем возрасте, но Моретта приятно краснеет от комплимента, и я с запозданием вспоминаю, что в ХХ-XXI веках Димка пользовался заслуженной славой Дон Жуана и сердцееда. Да уж, мастерство не пропьешь!