Кажется, он успел остановить Карагеоргиева, французов, кого-то из русских волонтеров – Гавриилу некогда было рассматривать. Тот десяток, что руганью и кулаками остановил-таки Захар в кустарнике, был с оружием и уже начал стрелять, и Олексин бросился назад, где лежал Совримович и другие раненые и где совсем близко звучали нестройные выстрелы полувзвода Отвиновского. Он бежал назад, с горькой обидой думая, как низко и подло бросил его Брянов. Он сознавал, что сейчас не время для обид, гнал их от себя, старался думать о другом, но обида эта жила словно не в разуме его, а в нем самом, в больно сжидившемся сердце, в безнадежном отчаянии, которое все более овладевало им. «Так нельзя, нельзя! – твердил он себе. – Надо перенести, спрятать куда-то раненых, а потом… Неужели Брянов не ударит с той стороны? Он же видит, видит, что я погибаю!.. Надо собрать людей и попытаться пробиться к батальону. Еще можно, в седловине еще не много турок, еще есть шанс… Но Брянов, Брянов!..»
Думая так, поручик не знал ни того, что Брянова не было в батальоне, ни того, что батальоном этим командовал теперь штабс-капитан Истомин, ни того, что Валибеда так и не дошел до него. Не знал и самого главного: турки атаковали Истомина одновременно с ним и, отбив три турецкие атаки, штабс-капитан счел позицию невыгодной, пострелял немного и приказал отступать. И пробиваться Олексину было попросту некуда: турки не только просочились в седловину, но и заняли соседнюю гору.
По поляне, на опушке которой располагались раненые, в панике метались войники. Хватали пожитки, вновь бросали их или прятали; куда-то, торопясь, волокли раненых; кто-то брал из ящиков патроны, торопливо набивая подсумки, а кто, наоборот, горстями выгребал патроны, разбрасывая их по кустам. Стрельба слышалась совсем рядом, пули жужжали над поляной, и со стороны седловины все отчетливее доносились чужие страшные крики «алла!». Гавриил попытался остановить, образумить бегущих, кричал, ругался, кого-то хватал, кого-то бил, кому-то грозил револьвером, но никто не слушал да и не видел его. Все металось, кричало, бежало; страх перед турками уже лишил людей воли и мужества.
– Оставьте вы их, Олексин, – с раздражением сказал Отвиновский. – Дело проиграно.
Он стоял у навеса, набивая патронами барабаны револьверов, был бледен, но спокоен, даже пальцы не дрожали.
– Что там, Отвиновский?
– Полный конфуз, поручик. Сейчас турки будут здесь. Ваш кольт заряжен? Заряжайте. – Он бросил Гавриилу мешочек с патронами. – Я пока исполню долг. Или вы желаете?
– Как вы можете, Отвиновский! – в ужасе крикнул Олексин. – Не смейте, слышите? Не смейте, я запрещаю вам это!
– Зарядите револьвер. И берегите мужество: оно пригодится.
Сказав это, Отвиновский сунул один из револьверов за ремень, второй зажал в руке и вошел под навес. Здесь лежали только хрипло дышавший, уже умирающий серб да Совримович: раненых полегче войники уже унесли. Увидев Отвиновского, Совримович изо всех сил потянулся навстречу, опираясь на локти.
– Что, Отвиновский? Что, турки?
– Прощайте, друг, – негромко сказал Отвиновский, щелкнув взведенным курком.
– Не на-а-а… – тонким жалобным голосом простонал Совримович, судорожно напрягшись всем телом.
Сухо ударил выстрел. Совримович дернулся, забил ногами, мучительно захрипев. Рухнул навзничь, все еще выгибаясь и суча ногами. Из горла хлынула кровь, густо окрасив цыганскую бороду, раздался последний мучительный всхлип, и тело обмякло.
– Прощайте, друг, – еще раз шепотом повторил Отвиновский и вышел.
Олексин стоял рядом с навесом, непослушными пальцами заталкивая патроны в барабан кольта.
– Я слышал, я все слышал. Он не хотел умирать. Вы убийца, Отвиновский!
– Теперь вы поняли, господин идеалист, что война – это мерзость? – насильственно улыбнулся поляк. – Как бы там ни было, а пора уходить. Вместе идем или вам теперь со мной не по дороге? Да что с вами, поручик?
Лицо Олексина вдруг точно опустилось, челюсть отвисла. Неуверенной рукой он ткнул куда-то за плечо Отвиновского:
– Турки…
Отвиновский быстро оглянулся: позади них из кустов выходили семеро в красных фесках и синих мундирах, держа ружья наперевес.
– Бейте, Олексин! – крикнул Отвиновский, падая за куст.
Поручик все еще заправлял барабан кольта в гнездо. Один из патронов был дослан не полностью, барабан не становился на место, а Гавриил не видел этого, потому что смотрел на турок и все пытался запихнуть этот барабан.
– Ложитесь! – крикнул Отвиновский. – Какого черта?
Он дважды выстрелил, турок упал, остальные бросились назад. Поручик пригнулся, прошмыгнул за куст, и тотчас же ударили выстрелы. Пули срезали ветку, на головы сыпалась листва.
– Отходим! – кричал Отвиновский, отстреливаясь. – Что у вас с оружием?
– Заело барабан.
– Патрон поправьте! Война только начинается, учитесь, поручик.
Стреляли со всех сторон, весь лес был пронизан пулями, криками, синим пороховым дымом. Турецкие солдаты вновь появились на поляне, перебегая от куста к кусту.
– Бегите! – крикнул поляк. – Я задержу их, бегите!
