Утром следующего дня по распоряжению коменданта во внутреннем дворе цитадели были выстроены особо отряженные представители всех воинских частей. По знаку Штоквича солдаты взяли ружья «на караул», офицеры обнажили сабли, и из Тайной комнаты капитан Гедулянов, поручик Чекаидзе, полковник хан Нахичеванский, войсковой старшина Кванин, сотник Гвоздин и поручик Томашевский вынесли гроб с телом подполковника Ковалевского, накрытый знаменем 2-го батальона 74-го Ставропольского полка. Следом за гробом шли Тая и Максимилиан Казимирович Китаевский. Барабанщики ударили дробь, гроб установили в центре каре, и Штоквич встал в головах. Он никогда не произносил речей, да и не любил их, и поэтому читал по бумаге.
– Славные русские воины! – Даже сейчас, у гроба, в торжественную минуту прощания, он говорил хмуро и озабоченно, потому что не выносил пафоса, но не избежал его в заготовленной речи. – Многотысячный неприятель окружил нас со всех сторон. Стойко выдержанная осада прославит Отечество наше, веру и оружие. Вы же, выдержавши эту осаду, станете истинными героями, которых будут благословлять все народы России, потому что, стойко удерживая эту крепость, вы удержите тем самым и хищные орды варваров от вторжения в пределы Эриванской губернии, где они в противном случае предадут все огню и мечу, не щадя ни стариков, ни женщин, ни детей. Я не обещаю вам ни скорого спасения, ни самой жизни, но я обещаю вам большее, чем спасение и сама жизнь: я обещаю вам честь, если мы все дружно, не щадя живота своего, не допустим хищников в пределы нашего Отечества. Напоминаю вам, воины, что полвека назад, в тысяча восемьсот двадцать восьмом году, деды наши защищали эту самую крепость двенадцать дней, перенося геройски все труды и лишения. Память о них не умерла и не умрет во веки веков, как не умрет слава геройски павшего в бою полковника Ковалевского в благодарной памяти наших потомков.
Штоквич замолчал, аккуратно сложил бумагу, спрятал ее в карман и, неуклюже преклонив колено, поцеловал знамя. И вновь тревожно и печально ударили дробь барабаны.
– Приказываю предать покойного земле со всеми воинскими почестями, за исключением ружейного залпа, – сказал комендант, поднимаясь. – Залпы в его честь будут направлены в неприятеля.
Офицеры подняли гроб, и траурная процессия медленно двинулась к подвалам по узким запутанным коридорам. Штоквич шел позади, неся фуражку на сгибе локтя. Он не успел проводить покойного: за вторым поворотом его нагнал юнкер Леонид Проскура.
– Господин капитан, у ворот – парламентеры. Просят срочного свидания с вами.
– Передайте капитану Гедулянову, что я жду его на крыше второго этажа. – Штоквич надел фуражку. – И объясните дочери покойного причину нашего отсутствия.
Не задерживаясь, он тотчас же вернулся в первый двор и поднялся на крышу. Отсюда хорошо были видны парламентеры: трое всадников и пеший, державший в руках казачью пику с белой тряпкой. Увидев коменданта, пеший начал усиленно размахивать тряпкой, но Штоквич не торопился с ответом, ожидая Гедулянова и внимательно разглядывая всадников. Один из них, в белой черкеске с ослепительно вспыхивавшими на солнце золотыми газырями, был заметен не только одеждой, дорогим оружием и кровным, белой масти, аргамаком: в посадке его было нечто привычно властное.
– Видать, набольший ихний, – сказал Штоквичу казак из охранения, расставленного по стенам. – Паша или князь, а, ваше благородие?
– Это Шамиль, – сказал Штоквич. – Старший сын великого имама. Приготовь лестницу, видишь, гости пожаловали. Как прикажу, сбросишь.
Раньше Гедулянова на крыше оказался Пацевич. Кто-то сообщил ему о парламентерах – про себя Штоквич отметил, что непременно выяснит, кто именно, – и полковник примчался в крайнем возбуждении.
– Что, парламентеры? – задыхаясь от быстрого подъема, спросил он. – Вот видите, я же говорил, я говорил. Надо принять с честью, надо распорядиться…
– Господин полковник, – Штоквич медленно, сквозь зубы цедил слова, не глядя на Пацевича, – с момента вчерашнего совещания вы – частное лицо. Из уважения к вашему званию я разрешаю вам присутствовать при моем разговоре с парламентерами, но если вы…
– Ваш тон возмутителен, капитан!
– Если вы, – холодно продолжал комендант, – хоть раз вмешаетесь в переговоры, я отправлю вас под арест без всякого промедления.
– Вы… Вы ответите! – полковник затрясся. – Полевой суд. Суд.
– Я не меняю решений, господин полковник. Надеюсь, вы хорошо поняли мои слова и вам не придется проследовать под конвоем на глазах у всего гарнизона.
Штоквич нарочно говорил громко, чтобы слышали стоявшие поодаль казаки. А сказав, замолчал, продолжая смотреть на Шамиля, и Пацевич напрасно что-то шипел за его плечом.
Наконец пришел Гедулянов, сопровождаемый юнкером. Проскура, молча откозыряв Штоквичу в знак исполнения приказаний, отошел к казакам, а Гедулянов, не обратив никакого внимания на Пацевича, подошел к парапету.
– Ага! – значительно сказал он.
– Вот именно, – поспешно подтвердил Штоквич. – Не будем называть имен. Сбросьте парламентерам лестницу, юнкер.
