Женщины и дети уже прошли, уже погрузили раненых и уехали фургоны; с гор длинной вереницей спускались четники. Проходя мимо аскеров, они клали на снег оружие, и Гавриил все время слышал тихое позвякивание металла. А возле Меченого и Отвиновского незаметно, будто сама собой, появилась охрана, и теперь Стойчо улыбался Олексину из-за жандармских спин. Ах как весело посмеется государь…
– Извините, Олексин, меня зачем-то зовут турки, – сказал князь. – Может быть, пойдем вместе и вы заодно попрощаетесь…
«Заодно»? «Аве, цезарь, моритури те салютант» – так, вероятно, скажут ему друзья. Нет, князь, «заодно» уже не получается.
– Благодарю. Полагаю, что успею еще сделать это.
– Тогда поскучайте.
– Вас позвали по моей просьбе, – сказал Отвиновский, когда Цертелев подошел. – На Волыни, в Климовичах, живет единственный человек, которому я дорог. – Збигнев достал офицерский Георгиевский крест. – Я получил эту награду из рук генерала Карцова. Если бы вы могли передать ее Ольге Совримович, князь.
– Я непременно исполню вашу просьбу. – Цертелев спрятал орден. – Волынь, Климовичи, Ольга Совримович.
– Вы оказываете мне огромную услугу. – Збигнев помолчал. – Естественно, для Ольги я погиб в бою.
– Безусловно, Отвиновский.
– Смотрите, что с Олексиным? – вдруг крикнул Меченый.
В морозном воздухе никто не расслышал выстрела, тем более что Гавриил прикрыл револьвер полой полушубка. Когда князь подбежал, Олексин был уже мертв.
Россия гордилась войнами, гремевшими в начале и конце ее золотого девятнадцатого столетия. Первая спасла Отечество и свергла власть гениального узурпатора; победы обещали свободу, и неисполнение мечтаний породило декабрь на Сенатской площади. Вторая подарила свободу другим, оставив России одни надежды, и бомба Гриневицкого была итогом этих напрасных надежд. Обманутые ожидания обладают странным свойством концентрироваться в динамите.
Часто выигрывая войны, Россия еще чаще проигрывала мир, ибо исход войны решает народ, а миром распоряжается правительство. И правительство, проиграв столь щедро оплаченный народом мир на Балканах, в порядке компенсации учредило бронзовую медаль для всех участников войны. А тем, чей подвиг оказался особо трудным, медаль полагалась серебряная, и получали ее защитники Шипки и герои Баязетского сидения. Не много было уцелевших, и лишь одна семья в России могла похвастаться двумя серебряными медалями – семья майора в отставке Петра Игнатьевича Гедулянова. Вскоре после войны он поселился вместе с женой в станице Крымской, так и не выслужив заветного дворянства. Впрочем, он не жалеет об этом, занятый семьей, хозяйством и регулярными поездками в Тифлис, где живет одинокий, желчный, весьма неприятный отставной майор Штоквич. Он получил Георгия, тысячу рублей годового пенсиона и полную отставку: воздав должное, государь не счел возможным закрыть глаза на способ, которым Штоквич спас Армению от резни. У Гедуляновых двое детей. Тая счастлива и никогда не вспоминает, как везла когда-то в Тифлис перепуганного и жалкого Федора Олексина.
Полковник Федор Олексин тоже не вспоминает о прошлом. Он закончил академию Генерального штаба, а после внезапной смерти своего покровителя Михаила Дмитриевича Скобелева сумел понравиться новому императору Александру III. Настоящее его блестяще, будущее прочно; может быть, поэтому он охотнее других навещает Варвару: она живет в подмосковном городишке, где ее супруг Роман Трифонович Хомяков ставит уже третью фабрику. Здесь тоже предпочитают не вспоминать вчерашнего и трезво взвешивать завтрашнее.
А завтрашнее беспокоит многих: в сумерках тревожно думается, какие знамена придут на смену угасающему русскому дворянству. Рев фабричных гудков глушит боевые кличи воинских труб, звон шпор уступает звону золота, и за разухабистыми канканами уже не слышна мазурка. Владельца Ясной Поляны, родовитого аристократа и известного всему миру писателя, очень тревожат глубокие трещины в фундаменте народной нравственности. Он ищет новый скрепляющий состав для нее в религиозном реформаторстве, создав собственное толкование христианства. Пророк опоздал к народу своему – его увели другие пророки, – но судьбе угодно было и здесь не обойтись без парадокса: первым апостолом нового учения стал народник и атеист Василий Иванович Олексин. Переехав из Ясной Поляны в Самару, он остался с Толстым навсегда. Наведавшись в гости, взял почитать последнюю работу Льва Николаевича: свод всех четырех канонических Евангелий. Труд этот настолько поразил Олексина, что он в считаные дни сделал краткое его изложение, попросив Толстого написать предисловие и заключение. Так родилось знаменитое «Евангелие Толстого», положившее начало религиозному движению толстовцев.
