Турецкий офицер развернул документ. Он был скреплен подписью представителя русской администрации князя Цертелева.
Утро выдалось тихим и солнечным. Еще затемно лагерь начал готовиться к сдаче, множество четников приходило прощаться. В девять, когда командиры вышли из землянки, перед нею стоял строй повстанцев. Гавриил и Меченый сказали несколько прощальных слов, четники в последнем салюте подняли оружие, заплакали женщины. Олексин поклонился им, отдал честь строю и первым вышел из лагеря.
Вскоре его нагнали Отвиновский и Меченый. По тропинке перевалили через горный кряж, с которого уже были сняты часовые, и еще издали по другую сторону пологого спуска увидели аскеров и длинную ленту санитарных фургонов. А на середине спуска – сотню спешенных донцов, крытый возок и стоявших поодаль двух турецких офицеров и господина в штатском.
– Ждут, – сказал Меченый. – Смотрите-ка, они и в самом деле подали транспорт для раненых.
– Подождем и мы. – Отвиновский вдруг остановился.
– Зачем? – вздохнул Стойчо. – Часом раньше, часом позже: осталось две сотни шагов.
– Я не торгуюсь со смертью, Меченый, – усмехнулся Отвиновский. – И думаю сейчас не о тех шагах, что нам осталось пройти, а о том шаге, что мы уже сделали. Мы – русский, болгарин и поляк – сделали пусть маленький, пусть незначительный шаг и чтобы понять друг друга, и чтобы понять, за что стоит сражаться. Поэтому обнимемся здесь, чтобы никто не принял слезы нашей гордости за признак нашего малодушия. Прощай, Гавриил.
– Прощай, Збигнев. – Олексин троекратно расцеловался с Отвиновским. – Прощай, Стоян.
– Прощай, Гавриил.
Друзья обнялись в последний раз, улыбнулись друг другу и, уже не останавливаясь, направились к ожидавшим их офицерам и господину в штатском. Подойдя, молча отдали честь, а господин шагнул навстречу и протянул руку Олексину.
– Как всегда, рад видеть вас, Олексин.
– Здравствуйте, князь. – Гавриил поклонился. – Вы протягиваете руку инсургенту.
– Да полноте, – улыбнулся Цертелев. – Вы поступали по совести, и я поступаю так же.
– Благодарю. Прикажете сдать оружие?
– Зачем? – искренне удивился князь. – Вы – частное лицо, и уж если турки не предъявили вам претензий, то мы и подавно.
– Я – офицер русской службы, – сухо пояснил Олексин. – Может быть, вам неизвестно, что я самовольно покинул армию?
– Вы такой же подполковник, как я – хорунжий Кубанского полка. Я видел ваши бумаги: прошение об отставке утверждено государем, следовательно, ничего вы самовольно не покидали. Мало того, скажу по секрету, что своим участием в этих беспорядках вы оказали большую услугу нашим дипломатам. Так что не удивлюсь, коли вскорости поздравлю вас с орденом…
Гавриил уже не слышал, о чем со светской непринужденностью болтал князь Цертелев: такого ужаса, какой он ощутил вдруг, он не испытывал никогда: ни в боях, ни в кошмарах. До сей поры он был твердо убежден, что разделит участь своих друзей; пусть не здесь, пусть не сейчас, но все равно разделит: будет расстрелян, повешен или, на худой конец, заточен в каземат. Эта общность судьбы примиряла его со смертью, давала силы гордо смотреть в глаза друзьям и недругам, оставляла его безупречно честным перед всеми и прежде всего – перед самим собой.
– …Помните обед в Бухаресте? Из пяти веселых мужчин, сидевших когда-то за одним столом, двое уже перебрались в лучший мир: князь Насекин застрелился, а беднягу Макгахана унесла тифозная горячка. Вчера я напомнил об этом обеде Скобелеву, и он распорядился доставить вас к нему.
– Зачем? – быстро спросил Гавриил.
Он ясно расслышал «доставить», он еще надеялся на генеральский гнев.
– Отобедать, Гавриил Иванович, – улыбнулся Цертелев. – Кстати, и с Федором Ивановичем увидитесь.
В стороне под охраной двух офицеров стояли Меченый и Отвиновский. Оружия у них уже не было.
– Что будет с моими друзьями?
– Увы, – вздохнул князь. – Единственное, что мне удалось сделать, это добиться военного суда и, следовательно, расстрела.
– Смерть от пули – хорошая смерть. Когда это случится?
– Если завтра суд, то на рассвете – казнь. Да, так я о Федоре Ивановиче: он делает блестящую карьеру. Михаил Дмитриевич представил его, и государь очень смеялся, когда узнал, как штатский порученец вел в бой под Ловчей колонну Добровольского…
«Казнь на рассвете», «государь очень смеялся», «Федор делает карьеру»: трагедия превращалась в фарс. Точнее, ее превращали в фарс, дабы не омрачать мелкими неприятностями самовлюбленные лики властителей народных судеб. Народное восстание изо всех сил выдавали за фарсовую случайность, за очередной анекдот, и не тем ли помог он, Гавриил Олексин, русской дипломатической службе, что, уже числясь в отставке, бежал впереди колонны, подобно штатскому Федору? Ах как посмеется государь, когда ему расскажут об этом.
