– Я ж видел, ваше благородие, что вы с этой чуркой делали, – улыбнулся Егорушкин. – Самого учили приемам штыкового боя: делай раз, потом – делай два. А вот на счет три, на добивание, вы не пошли.
Тема была скользкая, и я решил от нее уйти. Потом придумаю, откуда я знаю приемы штыкового боя.
– Шипка или Баязет? – поинтересовался я, кивая на его медаль.
Серебряными медалями в память о войне 1877–1878 годов награждали именно тех, кто оборонял эти крепости.
– Шипка, – отозвался городовой, а потом вздохнул: – У меня ведь еще и другая медаль была.
Я кивнул. То, что у городового имелась еще и «аннинская» медаль, я знал и так. Если бы ее не было, то в полицию бы не взяли.
– Ты как-нибудь соберись, да копию закажи, – посоветовал я. – В формуляре у тебя медаль указана, так что – можешь. Наверняка у товарищей такие медали есть, сделают тебе.
– Точно, – хлопнул себя по лбу Егорушкин. – Просто народ свои медали только по праздникам носит. Да и я сегодня нацепил…
Мужчина смешался, а я понял, что наверняка бравый унтер-офицер – две лычки на погонах опять собрался на свидание с дамой своего сердца.
Но мы не успели довести разговор до конца. К нам подошел сам господин пристав.
– Егорушкин, чем языком болтать, лучше в церковь сходи и поставь две свечи. Одну за себя, за дурака, что жив остался, а вторую за здравие господина Чернавского, который твою башку уберег. – Егорушкин порывался что-то сказать, но пристав его оборвал. – Езжай в участок, арестанта в камеру сопроводи. Дежурному скажешь, что господин следователь завтра все бумаги на арест выпишет.
– Может, Шадрунова доктору нужно показать? – предложил я. У меня отчего-то начались угрызения совести. А как им не быть? Первый раз в жизни взял да и заехал чурбаком по голове человеку.
– Ничего, он уже в себя приходит, – отмахнулся пристав. – А фельдшер или доктор, что они скажут? Скажут, что сотрясение мозга, что надобно лежать. Лекарства-то все равно никакого не дадут. Так я это и без них знаю. Вот пусть пока Шадрунов в камере полежит. Водички попьет, очухается денька через два. А как оклемается, вот тогда вы его и допрашивать станете.
Видя, что Егорушкин топчется, пристав повысил голос:
– Ты еще здесь? Езжай давай. А мы с господином следователем пешком пройдемся. Не возражаете?
Идти пешком не хотелось, а хотелось побыстрее доехать до дома, потому что хотелось есть. Но пристав явно хотел со мной о чем-то поговорить. Да и идти мне тут всего ничего – минут десять.
И мы пошли рядком – немолодой уже пристав и молодой следователь.
– Егорушкин вам своими медальками хвастался, но у нас и такие есть, у кого их побольше.
Я искоса посмотрел на пристава. Вот уж не удивился бы, если бы оказалось, что он говорит о себе. А что, возраст у него вполне позволяет – лет сорок пять. Может, он в Хивинский или Кокандский походы ходил?
– Слышал, о чем вас Егорушкин спрашивал, но я вам точно скажу – не служили вы в армии.
– Так я и не говорил, что служил, – хмыкнул я, хотя и почувствовал себя задетым. Вот был бы я весь такой загадочный.
– Так я не про то. Выправки воинской у вас нет, господин следователь, – сообщил пристав. – По человеку видно – кем он служил, когда и сколько. Нижний он чин или офицер. А я определю – с нижних чинов он в офицеры вышел или после юнкерского училища. Я-то ведь в армии двадцать лет отслужил, еще Крымскую войну застал.
– Крымскую? – обалдел я от услышанного. Крымская война в моем мире казалась неимоверно далекой, да и здесь произошла не вчера.
– А что такого? – слегка удивился пристав. – Я рекрутом начинал, в пятьдесят втором году. А потом, как война началась, с пятьдесят четвертого в Севастополе был. Государь император, в бозе почивший, указ издал – нам всем сроки службы пересчитали, один месяц войны за год службы сошел. А у меня, пока не ранили да в тыл не вывезли, девять месяцев набежало. Так что и служить оставалось всего ничего – каких-то четыре года.
Ишь – каких-то четыре года. А мы ныли, что год долго тянется. Тогда сколько же лет приставу? Если стал рекрутом в одна тысяча восемьсот пятьдесят втором… А ведь не так и много – пятьдесят два, может, пятьдесят три.
– Я после госпиталя в юнкерском училище пятнадцать лет вахмистром отслужил, а уж потом в запас вышел, домой вернулся. А что мне дома-то делать? Я уже и крестьянствовать не умею, и ремесла никакого не знаю. Не в приказчики же подаваться на старости лет? Вот пошел в полицию, в урядники, а потом меня в становые приставы перевели и коллежского регистратора дали. А теперь вот в городе служу.
– Здорово, – только и сказал я, всегда с уважением относившийся к тем людям, которые всего добивались сами. И особенно тем, кто шел с самых низов. А уж участие пристава в Крымской войне, о которой даже в двадцать первом веке вспоминают с печалью, еще больше добавило уважения к Антону Евлампиевичу. Солдаты – от нижнего чина до генерала – сражались достойно, и не их вина, что мы эту войну проиграли. Так и то – победа Европы в Восточной войне очень сомнительна. Пиррова победа. Не случайно же ни Франция, ни Англия с Россией больше воевать не желали.
