Так что я, как положено, открыл уголовное дело, подшил в картонную папочку судебно-медицинский акт (у нас это называлось бы протоколом осмотра места происшествия); рапорт господина пристава 1-го участка, коллежского секретаря Ухтомского (это фамилия моего нового приятеля, но к княжескому роду он не имеет никакого отношения), где докладывалось о факте обнаружения трупа; справку от врача, в которой говорилось, что «смерть наступила вследствие захлебывания водой и перелома шейного позвонка», и протоколы допросов. Отдельно шли рапорта городовых, свидетельствующих о «сопротивлении при задержании».
Опыта проведения следствия у меня никакого, но, на мой взгляд, в нашем мире одного только признания подозреваемого для доказательства совершенного преступления было бы маловато. Бьюсь об заклад, что от меня потребовали бы свидетельских показаний о том, как кузнец и его жертва вместе пили, а потом ушли за город.
Поэтому я не поленился вызвать на допрос неверную жену кузнеца – маленькую женщину, чем-то напоминавшую мышь. Она долго стеснялась, но призналась-таки, что с приказчиком у нее была любовная связь. Но всего один раз. Наверное, врала, но выбивать показания – не мое дело. Главное – удостоверен сам факт прелюбодеяния. Мотив, скажем так.
И еще – а это тоже была моя инициатива – вызвал на допрос трактирщика, и тот подтвердил, что накануне убийства Шадрунов на самом деле пил с Тимохой.
Еще одним изобличающим фактом стало сопротивление кузнеца при аресте. Вот здесь, кстати, в нашем мире я должен был вменить кузнецу еще одну статью УК, которую он нарушил. Не то сопротивление, не то неповиновение. А в этом мире ничего не требуется. Это уже сам судья решает. А следователь не имеет права указывать – по какой статье следует привлечь преступника, не его это дело.
И вот я сижу в кабинете помощника прокурора, которому должен сдать это дело для надзора и для дальнейшей передачи его в суд.
Титулярный советник Виноградов – мужчина лет сорока, с изрядной лысиной и маленькими злыми глазами, в поношенном вицмундире, полистал материалы, почитал, а потом посмотрел на меня.
– Нет, господин коллежский секретарь, я решительно отказываюсь принимать это дело, – сказал Виноградов, брезгливо отодвигая тоненькую папочку от себя.
– А что не так? – удивился я. – Вы нашли нарушение законности с моей стороны или в деле мало материалов, изобличающих преступника?
Я слышал себя словно со стороны. Вон как заговорил! «Нашли нарушения законности», «изобличение». А что делать? Пусть я еще не так много времени провел в новом для себя мире, но от окружения никуда не деться. И говорить станешь так, как говорят все вокруг. Наверняка скоро начну говорить вместо буквы «ч» букву «ц», как принято в Новгородской губернии. Изучал, помню, про «новгородские говоры». Первое время слух царапало, а теперь ничего, привык.
Я еще из школьного курса обществознания помнил, что мне не следовало называть Шадрунова преступником, пока нет решения суда, но в этом мире таких строгостей нет. Да и разговор у нас частный.
– Материалов достаточно, даже сверх того, что требовалось для суда, дело в другом…
– И в чем же?
– В ваших бумагах огромное количество орфографических ошибок, – покачал головой помощник прокурора.
Про свои ошибки я догадывался. А что поделать? Я уж и так половину времени проводил, сверяясь с орфографическим словарем. Но разве упомнишь все?
– Неужели так много? – деланно изумился я. Ну да, я старался, сверялся, но наверняка все-таки допустил ошибки. Как же без этого?
– Ну вот, господин коллежский секретарь, – торжествующе ткнул перстом титулярный советник в дело, опять подтянул его к себе, быстро отыскал нужную страницу. – Вот, – повторил он. – Вы здесь допрашиваете супругу подозреваемого Веру Иванову Шадрунову, в девичестве Санину. Так?
– И что с ней не так? – озабоченно поинтересовался я. Уж тут-то какие ошибки я мог допустить? – Женщина допрошена, ей доведено, что в суде она станет давать показания под присягой. А то, что эта Вера Иванова неграмотна, здесь не моя вина. Крестик она поставила.
– Вы пишете ее имя через е, а следует писать через ять.
Вон оно как… Я уже знал, что слово вера (имеется в виду вера в бога) пишется через ять. Значит, и в имени следовало писать не Вера, а Вѣра. Ну теперь буду знать. Еще следовало писать через ять слова бѣлый и блѣдный, лѣсъ и лѣший. И даже нѣмец положено писать через ять, да еще и с ером на конце.
– И что вы предлагаете? – поинтересовался я.
– Что я предлагаю? – усмехнулся Виноградов. – Я предлагаю вам уйти со службы и отправиться учиться в гимназию. Думаю, для вашего папеньки не составит труда устроить вас в первый класс. А еще лучше – в подготовительный.
