– Скажите честно – у вас претензии именно к моей грамотности или к тому, что я сынок вице-губернатора, который сразу же получил высокий чин?
– К сыну вице-губернатора претензий у меня нет, – выдавил из себя титулярный. Посмотрев на меня исподлобья, добавил: – Вы отлично поработали. И дело ваше по обвинению Шадрунова, конечно же, отправится в суд, раз явный убийца пойман, изобличен и пребывает под стражей. И кто осмелится ставить вам отметку? Но я все равно не понимаю, почему человек, закончивший курс гимназии и отучившийся в университете, допускает столько ошибок? Для меня гимназия была несбывшейся мечтой, не говоря уж об университете. Но вам-то это счастье принесли на серебряной ложечке, на золотом блюдечке. Ну вы поймите, что мне просто обидно.
Верю, дорогой сын священнослужителя, верю. Самому бы было обидно.
– Ответить вам, отчего я пишу с ошибками? – спросил я и, не дожидаясь ответа, сказал: – Да потому что никогда не думал – как писать правильно. Если меня понимают – уже хорошо. Тем более, что существует проект реформы, по которой из нашего языка уйдут и яти, и еры, и даже и, которая с точкой. Ну сами-то подумайте, сколько нужно времени, чтобы освоить правописание? А если соотнести с экономией древесины?
– При чем здесь древесина?
– Так сколько бумаги удастся сэкономить, если в книгах не будет еров? Зачем они? Ладно, в старославянском языке эта буква делила предложения на слова, но теперь-то? Мы и так отделяем слова друг от друга, к чему мудрить? Вот, сами подумайте – сколько деревьев сбережем, если, скажем, из сочинений графа Толстого уберем еры?
Дверь моего кабинета открылась, и без стука вошел наш начальник – председатель Череповецкого окружного суда действительный статский советник Лентовский.
– Не помешаю, Иван Александрович? – деликатно поинтересовался главный судья.
– Никак нет, ваше превосходительство, – сорвался я с места. Все-таки великое дело сила мундира, пусть у штатских чиновников команду «смирно» и не подают.
– Н-ну, Иван Александрович, я же просил вас – без чинов, – поморщился наш генерал.
– Виноват, Николай Викентьевич, исправлюсь, – бодренько отозвался я.
– Не возражаете, если присяду?
Я только руками развел. Разве генералы должны спрашивать разрешение у старлеев? Мне стало неловко. Мог бы и сам предложить стул.
– Чем заняты? – спросил Лентовский.
Я слегка замялся. Срочных дел у меня не было – да их вообще в последнюю неделю не было, поэтому штудировал книги.
– Вот, Николай Викентьевич, изучаю «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных».
Я не врал. А если и врал, то только отчасти. Кроме «Уложения» читал еще и учебник грамматики для земских школ. Его я нашел в книгах, оставшихся от мужа моей домовладелицы.
– Похвально, – одобрил мою деятельность Лентовский. – И что вы скажете о нашем законодательстве?
– Трудновато, – признался я.
Еще бы не трудновато! Вот как определено в «Уложении» понятие преступления: «Всякое нарушение закона, чрез которое посягается на неприкосновенность прав Власти Верховной и установленной Ею власти или же на права или безопасность общества или частных лиц, есть преступление». И что, нельзя было как-то попроще изложить?
– Охотно верю, – улыбнулся гражданский генерал. – Я, с тех пор, как закончил Ришельевский лицей, а было это, не соврать бы, почти тридцать лет назад, занимаюсь вопросами, связанными с гражданским и уголовным правом. Так мне и то иной раз трудновато.
Ришельевский лицей – это во Франции? Вона куда занесло на учебу нашего генерала[4].
А я сидел как на иголках. От появления начальства, пусть даже и считающегося формальным, я ничего хорошего не ждал. Но с другой стороны – если бы я в чем-то провинился, так генерал вызвал бы меня к себе в кабинет.
– Я, Иван Александрович, хочу вас поздравить, хотя повода для поздравления нет, но смею надеяться, что он будет, – заявил вдруг Лентовский.
– А с чем меня можно поздравить? – слегка оторопел я. Насколько мне известно, дело по обвинению Шадрунова в убийстве суд еще не рассматривал – там очередь, а если бы и рассмотрел, так поздравлять не с чем.
– Наш уездный исправник написал на вас ходатайство о награждении.
Уездного исправника, коллежского асессора Абриотина, которому подчинялась наша полиция, включая моего приятеля пристава Ухтомского, я почти не знал. Видел пару раз, вот и все.
– А с чего вдруг – о награждении? – недоуменно спросил я.
– Наш исправник, Василий Яковлевич – человек очень справедливый. Ему доложили, что во время ареста Шадрунова судебный следователь Чернавский проявил себя с самой лучшей стороны, более того – спас нижнего чина полиции, поэтому глава уездной полиции решил, что вас следует наградить.
