Нет, я помню, что до 1918 года существовали другие меры длины и веса, но где упомнить, сколько и что? А как я делал описание тела Тимки Савельева? Так я вообще не стал писать ни о его росте, ни о чем-то другом. Размеры синяков на шее доктор указал, так и ладно. Когда же появится судебная фотография-то у нас? Вызвал бы фотографа, сделали бы снимки. В Череповце имеется аж два салона, где горожане могут сделать себе на память фотографические снимки. Вот нам бы фотографа. Но пока этого нет ни в Новгороде, ни даже в Петербурге[7].
Может, проявить инициативу и предложить использовать городского фотографа в интересах юстиции? Нет, смысла я не вижу, и начальство не поддержит. Не так и много у нас происшествий и преступлений.
Ох, грехи наши тяжкие. Еще ладно, что меня закинуло в девятнадцатый век, а не куда-нибудь в Древнюю Русь. Там бы вообще спятил.
А вот и понятые. Городовой привел двоих мужиков. Один вполне нормальный – чуть-чуть выпивший, а второй уже изрядно «датенький». Так праздник сегодня. Еще хорошо, что такие остались, остальные гораздо хуже. Строго кашлянул, предупредил:
– Господа, мы сейчас с вами станем учинять обыск в доме покойного. Стоять на месте, смотреть. Если понадобится, я скажу: «Обратите внимание!» Все поняли? Ваша задача следить, чтобы я не подкинул в дом какие-нибудь улики или наоборот – чего-нибудь не стащил втихаря. Трогать ничего нельзя, усвоили?
– Усвоили? – продублировал мое последнее слово пристав, выразительно посмотрев на мужиков.
– Усвоили, Антон Евлампиевич, – отозвался тот, что был потрезвее.
Теперь можно отпустить доктора и отправить тело в морг. Хотя пусть доктор пока здесь побудет. Кто знает, не отыщется ли в доме еще один труп?
От колодца к входной двери ведет тоненькая цепочка – капельки крови.
Как чувствовал, что понадобится освещение. Темнотень! Хотя есть пара окон, но свет через мутное стекло почти не пробивается.
У запасливого пристава в бричке отыскалась пара свечей. Уже хорошо.
Изнутри дом напоминал все остальные. И дом Ленкиной бабушки, оставшийся в двадцать первом веке, и иные деревенские дома, где приходилось бывать, и даже тот, где я нынче квартировал. Сени, а войдешь в саму избу – натыкаешься на русскую печь посередине. Слева комната, расположенная буквой Г, справа, где устье печки, – там кухня, а чуть подальше – еще одна комната размером с чулан.
От свечей света не так и много, не электрическая лампочка, но лучше, чем ничего. Набор мебели самый простой. Стол, вдоль стены пара сундуков, кровать. О, тут еще и комод стоит. Зажиточный дядька. В крестьянских избах вдоль стен идет лавка, но здесь изба городская – лавки не нужны.
А теперь станем рассматривать внимательно. И что мы видим? В красном углу образа, как и положено. Слева обеденный стол, на котором грязная посуда, включая два граненых стакана и пустую бутылку. Как ее – полуштоф, если не ошибаюсь? Чуть больше нашей поллитры[8]. Две старые тарелки, половина соленого огурца, кусок хлеба.
Ну и где же мой эксперт-криминалист, который станет изымать следы пальцев рук, а потом упакует стаканы и бутылку в специальный контейнер или хотя бы в пакетик? Угу, до экспертов еще дожить надо. Я даже не уверен – появилась ли дактилоскопия в России.
Поэтому изымать посуду и пустую бутылку я не стану, смысла в этом нет, но подробненько занесу это в протокол осмотра помещения.
А хлама-то тут сколько! Какие-то старые тряпки, обрывки газет, солома. Солома-то откуда взялась?
Что там дальше? Около стола – стул и табурет. Стул опрокинут и рядом с ним большое пятно, кажущееся черным. Видимо, кровь стекла вниз, через трещины в половице. Ну запишу в акте – багровое пятно. Про то, что это кровь, мне указывать не положено, я не эксперт, но судья и так догадается, что это кровь. Еще кровавый след тянется от пятна к двери. Понятно, что на одежде убийцы кровь должна остаться.
– Там вот у дядьки Антипа шандал бронзовый стоял на три свечки. А сейчас не стоит, – подал голос один из понятых.
Пристав уже собирался рыкнуть на мужика, но я благожелательно спросил:
– Откуда знаешь?
– Так это сосед покойного, Андрюха Селезнев, – пояснил пристав.
А я спросил:
– Андрей, ты часто у соседа бывал?
– Не часто, но доводилось, – ответил мужик. – Варька – супруга моя, почаще была. Забегала, чтобы помочь чем, иной раз уборку старику делала. Без нее он бы тут грязью зарос. В лавку пару раз бегала, когда дядька Антип заболевал. Он, хоть и чужой, но все равно жалко, живой человек. И ребятишки наши для него бегали. Он порой четушку просил купить и пряников, а как они приносили, так половину пряников им и отдавал. Они очень любили в лавку бегать. Дядька Антип все ворчал – дескать, помнит те времена, когда ведро водки семьдесят пять копеек стоило, а четушка-то только полторы.
Датенький понятой, услышав про цены, тихонечко вякнул:
– Если бы сейчас ведро семьдесят пять копеек стоило, я бы из кабака не вылезал.
– Цыц, – рявкнул на него пристав. – Ты, Федор, и так все деньги на кабак спускаешь. А коли бы ведро за семьдесят копеек – ты бы уже от водки сгорел.
