– Не нынешними серными, а фосфорными, – пояснил доктор. – Их вроде делать и перестали, но еще попадаются. Отломают головки, сунут в стакан и зальют водой. Смерть страшная, мучиться долго. Бывало такое в моей практике. Гимназистка как-то беременная отравилась, поручик из Вильманстрандского полка, что казенные деньги в картишки проиграл, таким вот способом жизни себя лишил. Поручику бы застрелиться – все легче умирать.
Умирать всегда тяжело, по себе знаю.
– А почему глаза не закрыли? – спросил доктор у хозяйки.
– Так это, – засмущалась хозяйка. – Мы ить вчера с мужем да с парнями к свекрови ходили, по свекру година, там и заночевали. Муж нонча допивать остался, я утром пошла корову доить. Прихожу, а Виссарион уже это, тогось. Я младшенького-то в город послала, а старших заставила выташшыть. Парни-то покойника вынесли, а про глаза и забыли. Я ему сразу лицо прикрыла, так и не видно. Страшно, когда покойники глаза пялят.
Федышинский только махнул рукой и сам попытался закрыть глаза мертвецу. Не получилось. Покряхтев, доктор полез в карман, достал два медяка. Уложив монеты на глаза мертвеца, перекрестился.
– Проводите меня в комнату покойного, – кивнул я хозяйке. Не знаю, зачем это мне – самоубийство не наш случай, но осмотр проведу.
Комнатушка покойного крошечная, да еще и проходная. Представляю, каково приходилось парню по утрам, когда вокруг начинали бегать мальчишки.
Пахло в комнатушке неприятно. Я поморщился, а хозяйка вздохнула:
– Полдня отмывала после няго.
Что отмывала хозяйка, спрашивать не стал. И так понятно.
Самодельная деревянная кровать – лавка с изголовьем, с разбросанным одеялом, постельного белья нет, старый матрас с подозрительными пятнами, самодельный же столик, на нем несколько книг и тетрадей. Сверху клочок старой бумаги, где написано крупными корявыми буквами: «Я травлюся сам, потому в моей смерти прошу никого не винить».
Внизу подпись: Виссарион Григорьев Щетинкин.
Чем он писал-то? Кажется, указательным пальцем.
Посмертная записка есть, ее я с собой возьму. Доктор сделает заключение, пристав составит рапорт. Передам все прокурору, а тот, согласно статье 253 Устава уголовного судопроизводства, составит постановление о том, что дело не открыто в связи с самоубийством покойного. В моем мире это бы называлось «Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела». Вернее – будет так называться.
Пристав, вошедший в комнату вместе со мной, отыскал в углу грязный стакан, понюхал и сморщился. Не иначе в нем Щетинкин и наводил ядовитое питье.
Я полистал документы, лежащие под тетрадями. Разрешение Виссариону Григорьеву сыну Щетинкину, восемнадцати лет от роду, крестьянину Мороцкой волости учиться в Санкт-Петербурге; аттестат об окончании двухгодичных фельдшерских курсов при Обуховской больнице; направление Череповецкого земства на работу в фельдшерско-акушерский пункт села Ирдоматка.
Выходило, что Виссариону всего двадцать лет. Мой ровесник.
Представил, как парень умирал в страшных муках и в одиночестве, и мне стало нехорошо.
– С чего он травиться-то надумал? – поинтересовался я.
– Так кто их знаить? – пожала плечами Агафья. – Образованные нынче пошли, читают много. А он еще письма писал, да ответа не было.
Сюжет для романа: юный крестьянин, стремившийся стать медиком и помогать людям, отправился учиться в столицу, влюбился там в девушку-курсистку, но не добился взаимности. Вернулся на родину, влачил жалкое существование, не выдержал и покончил с собой.
– Барин, а что мне с вещицками-то его делать? – спросила хозяйка. – Тулуп от него остался, тужурка… У Виссариона-то брат имеется, в Мороцкой волости проживает.
– Вещи мы с собой заберем, – отозвался пристав. – Коли брат к тебе явится, скажешь – одежда и книги с тетрадками в Череповце, у пристава. Опись еще надо составить, в двух экземплярах.
Антон Евлампиевич так тяжко вздохнул, что я невольно улыбнулся и предложил:
– Составлю, вы только диктуйте.
Перечень имущества, оставшегося от покойного фельдшера Щетинкина, уместился в несколько строк: тулуп овчинный, тужурка летняя, фуражка, две нательных рубахи, одни кальсоны, две книги – «Наставления по лекарскому делу» и «Справочник аптекаря», да три тетради лекций.
– Ох, спасибо, Иван Александрович, выручили, – радостно говорил пристав, передавая одну из описей хозяйке. – Не в обиде, что попусту съездили?
– Какие обиды, – успокоил я полицейского, вставая из-за стола. – Я вас выручил, в следующий раз вы меня выручите.
Пристав озадачил одного из городовых сбором вещей, и мы вышли во двор. Там наш доктор толковал о чем-то с пожилым мужиком с бляхой на груди. Не иначе, здешний староста.
– Спрашивают, что с трупом-то делать? – обратился Федышинский к приставу. – Сказал, чтобы хоронили.
– Правильно вы сказали, – кивнул пристав. – Покойника мы в Череповец не повезем, зачем он нам? Пусть сами хоронят.
