– Пришел, тот сильно обрадовался. Говорит – рад, что перед смертью сына родного увидел и обниматься лезет! А сам грязный, вонючий. Я его отодвинул, полуштоф на стол выставил, спрашиваю: дед, ты в своем ли уме? Отец мой почти двадцать лет в могиле лежит. А этот, Антип Двойнишников, отмахнулся, начал на стол какую-то закуску выставлять, стаканы сто лет немытые. Давай, говорит, сын мой родимый, за встречу выпьем, все тебе расскажу. Бр-рр.
– Выпили? – с сочувствием поинтересовался я. Самогон и так-то противно пить, а еще и стакан немытый. Бр-р.
– Пришлось, куда деваться… – развел руками Дунилин. – Хотелось узнать, что за тайны такие скрыты. Но выпил я всего ничего, не больше стакана. А старик, пока пил, рассказывал. Поведал мне тайну свою, да и мою. Лучше бы не знать.
– И что вам старик поведал?
– Сорок годов назад, даже с лишним, солдатка Анна Иванова из деревни Строжок от него забеременела. Антип бы женился на ней, но при живом муже не обвенчают. Может, его давно убили, но, если весточки о смерти нет, солдатик живым считается. Анна мальчонку родила, барыня старая его из жалости в дом взяла. Тут умный человек подсказал, что если солдатка ребенка приживет, пока муж служит, можно его в мещанское сословие записать, если поручитель найдется. На то указ самой императрицы Екатерины есть. Отыскал Анну, отвел к волостному писарю, тот челобитную написал, а сам Двойнишников в магистрат пошел, все бумаги отдал. Красильников, бургомистр, пообещал помочь, но только если все по закону будет. Если будет какое препятствие, в мещане не запишут. Нашлось препятствие! Барыня к ребенку так привязалась, что заставила родного племянника его в сыновья записать. Тот не хотел, но деваться некуда.
– Откуда Антипу Двойнишникову обо всем известно? – перебил я Дунилина. Отчасти из интереса, отчасти, чтобы перевести дух. И рука пусть отдохнет.
– У Двойнишникова среди прислуги знакомые были. Рассказали, что выхода у племянника барыни не было. Либо чужого ребенка усыновить, либо без наследства остаться. У ее племянника, Семена Никодимовича, тогда еще поручика, сплошные долги, даже родовая усадьба заложена. Приехал поручик, а барыня ему – Дунилино выкуплю, остальные долги покрою, а ты за это мальчонку усыновишь. Откажешься, имение дальним родственникам отпишу, останешься с голой жопой.
– Прямо так и сказала?
– Моя бабуля могла еще и не так сказать, – хохотнул Дунилин. – Мужикам она такое говорила, что у них шапки слетали. Племяннику тоже доставалось. Так что, деваться папаше некуда было, усыновил. А простому мещанину, если поручик усыновил, бодаться глупо. Жил Антип и помалкивал. Женился, но жена и дети померли. А старость пришла, в могилу собрался, решил родному сыну свой дом оставить.
– И в чем проблема? – не понял я. – Оставлял бы, кто ему мешал?
– Старый хрыч хотел, чтобы в завещании было указано – сыну моему, Захару Дунилину, урожденному Двойнишникову.
– А кто это завещание увидит? – пожал я плечами. – Нотариус.
– У нотариуса есть секретарь, сидят они оба в окружном суде, там у вас народу много, да еще и посетители ходят. Слухи бы сразу пошли, как только старик завещание принес. К чему они мне? А еще… – Дунилин замолк, а потом сказал: – Я на дом посмотрел, подумал – халупа, не дом. Добро, если бы где-то в центре стоял, там земля подороже, а тут окраина. И бревна старые, весь низ сгнил, половицы рассохлись. Крыша, хоть и железная – когда-то дорогой была, – но теперь ее ржа проела. Печка старая – из нее кирпичи сыплются, разбирать надо и новую складывать. Дом этот, может, рублей семьдесят стоит. Но чтобы семьдесят получить, венцы нижние на срубе придется менять, крышу перекрывать, печку перекладывать. Рамы еще оконные менять, а стекла все в трещинах. Ремонт рублей в двадцать влетит, не меньше. Без ремонта за такую халупу не больше тридцати – сорока рублей дадут. Овчинка выделки не стоит. Прикинул и говорю старику: спасибо, мол, оставайся с богом, пойду и наследства мне твоего не надо. А хмырь этот, который папашей моим назвался, вдруг заявил: «Понимаю, сынок, что ты огласки не хочешь. Тогда мое слово такое: я на тебя завещание составлю, упоминать про отцовство не буду. Но ты сейчас должен передо мной на колени встать, руку поцеловать и сказать – спасибо, батюшка».
Дунилин опять замолк и принялся смотреть в одну точку.
– Вы приценивались к тому, что в доме? – спросил я как бы невзначай.
– А что там ценного? Часы сломанные, их не отремонтировать, шандал бронзовый – рубля два, он только для крестьянина ценность представляет. Хлам всякий, куда мне его девать? Не самому же стоять и распродавать? Или вы про восемьсот рублей, что в сундуке спрятаны? Деньги большие, но про них я узнал, когда труп старика нашли, слухи полезли.
– Значит, потребовал, чтобы вы на колени встали. А вы?
– Просто поднялся да к двери пошел. Из-за хлама становиться перед грязным стариком на колени, да еще руку ему целовать? Так и сказал: тебе не верю, дворянину вставать на колени зазорно.
Интересно, если бы Дунилин знал о деньгах, встал бы на колени?
