– И ушли бы, никто не неволил, – вздохнул я. – Старик бы остался жив, и вам меньше мороки. Жили бы себе дальше сыном погибшего офицера.
– Он мне в спину захохотал и крикнул: «Какой же ты дворянин? Коли ты выблядок, то выблядком и останешься, как в дворянские шмотки не рядись!» Услышал, сам не знаю, что на меня накатило. Туман какой-то… В глазах потемнело, словно сознания лишился. Когда в себя пришел – у старика из груди кровь хлещет, у меня нож в руке. Откуда он взялся? Верно, на столе лежал, не помню.
– А зачем вы барахло и труп в колодец сунули?
– От глупости все, – горько ответил Дунилин. – Как в себя пришел, старика мертвого увидел, испугался поначалу. Бежать хотел. Но куда бежать-то? В полуштофе водки немного оставалось, допил и стал думать. Меня тут никто не видел, коли видели, так не узнают. Если мальчишку допросят, откажусь от всего. Труп отыщут, убийцу искать станут. Но где мотив? Зачем дворянину и землевладельцу старика убивать? Чего ради? Пусть полиция думает, что Антипа ограбили. Те вещи, что поценнее и на виду, в старый мешок увязал. Решил, что на улицу не пойду, выйду задами, узел где-нибудь выкину. Прошел – там колодец. Зачем куда-то таскать? Барахло на дне никто не найдет. Потом подумал – а чего бы и самого Антипа туда не кинуть? Пусть в колодце лежит. Живет он один, кто его хватится? В избе оставить – соседи могут зайти, наткнуться. Не додумался, что колодцем, кроме старика, еще кто-то пользуются. На свой-то колодец я мужикам ходить не велю.
Двойнишников старый-старый, а тяжеленный, еле допер. Бросил труп, сам домой пошел. Озирался – не видит ли кто, не спустят ли собак? Но ничего, ни один пес не залаял. Темно уже, но луна светила – увидел, что сапоги все в крови. Помыл их в луже. Дома жена спит, слуги спят. Свечу зажег, одежду с себя снял. Осмотрел – штаны не испачкались, а вот сюртук никуда не годен. Вся грудь и бока в крови. Оставлять нельзя. Прислуга сразу к уряднику побежит. В пруду утопить? Возни много, да и пруд мелкий. Закопать, так кто-нибудь рыхлую землю увидит, откопает из любопытства. Начну жечь, так всех перебужу. Вспомнилось, что за домом мусор лежит. Его бы спалить, не успел распорядиться. Там пугало огородное валяется – жердь прогнила, надо новое ставить. Туда и отнес, рукава в перекладину вдел, старыми тряпками прикрыл.
– Умный вы человек, Захар Семенович, – искренне похвалил я Дунилина, придвигая ему бумаги. – Будьте любезны, ознакомьтесь. Если со всем согласны – распишитесь в конце. Указать не забудьте, что все верно.
Дело по обвинению Дунилина Захара Семеновича до ума довел. Какое убийство – умышленное, иное, решать прокурору, когда тот станет передавать его в суд.
Оставалась «мелочевка» – получить показания жены незаконнорожденного дворянина, его прислуги и мальчишки, что относил записку.
Супругу Дунилина допрашивал сам, остальных свидетелей поручил городовым.
Елизавета Сергеевна Дунилина, как водится, ничего не знает, ничего не видела. В ночь убийства спать легла рано, утром проснулась – муж рядом.
Прислуга же показала, что барин явился поздно, долго «шебурошился», выходил из дома. Мальчишка, сынок Селезневых, со слезами рассказывал, что дед Антип его попросил никому о записке не говорить, за что дал рубль!
Городовой Смирнов, которому было поручено опросить мальчонку, со смехом сказал, дескать, он только за порог, как Варвара Селезнева принялась пороть парня. Правильно, целый рубль от родной мамки укрыл. Кажется, все в порядке. Не то что помощник прокурора Виноградов, а мой научный руководитель Михаил Анатольевич не придерется. До меня от него сбежали два аспиранта, только я выдержал – безропотно сносил придирки, тыканье носом в знаки препинания. Зато на защите ни один из членов диссертационного совета не голосовал против. Даже вопросов не было – понятно, если у Михаила Анатольевича был, чего спрашивать?
Из-за важности дела – землевладелец Дунилин это вам не кузнец Шадрунов – материалы передавал не помощнику, а прокурору.
Эмиль Эмильевич Книснец – окружной прокурор, только ахал и восхищался моей проницательностью и умом. Мол, как это догадался искать следы совершенного преступления в прошлом? Я, человек скромный, не стал объяснять, что некогда читал романы Агаты Кристи.
В субботу, сбежав со службы на час раньше, провожал из гимназии Елену Георгиевну с подругой. Разговаривали о какой-то ерунде, я помалкивал, предоставляя болтать Татьяне Виноградовой.
С Танечкой мы помирились. Папаша ей объяснил, что пошутил насчет учительства, а молодой следователь принял все за чистую монету. К слову, если поначалу воспринял дочку помощника прокурора как болтушку-толстушку, теперь отношение к девушке изменилось. Танечка мечтала отправиться в Санкт-Петербург и поступить на словесно-историческое отделение Бестужевских курсов. Я чуть не завопил – коллега, но вовремя прикусил язык. Хорошо, что девушка собиралась не на физико-математическое отделение этих же курсов.
Только дойдя до ворот, Елена сказала:
