Он снова повертел руками нож, и, как ему показалось, в голову вдруг пришла блестящая идея.
«Нож надо спрятать здесь, пока не нашёл ему применения. Однако… Чует моё сердце, что здесь назревают какие-то перемены. Революция, конечно же, докатится сюда не скоро, но Халилов дожидаться её прихода в эту глушь всё равно не станет. Чтобы я сделал на его месте? Конечно, поспешил бы убраться из России. И не с пустыми руками. Точно, не с пустыми! Тогда что же получается? С российскими деньгами за границей делать нечего. Страна погрязла в хаосе, и царские дензнаки потеряли свой вес. А вот золото и драгоценности востребованы везде! И что из этого следует? А то, что золотой запас Сибагата Ибрагимовича припрятан где-то здесь! Отличное место, лучше, чем в банке! Никто не нашёл бы здесь золотишко Халилова, да и искать здесь никто бы не стал! Я хулил судьбу за то, что она меня затолкала в эту глушь, и, наверное, я так поступал напрасно. Судьба привела меня к огромному состоянию, и следует терпеть и ждать, что будет дальше…»
Сибагат Ибрагимович к переходу готовился тщательно. Аксиньи и Назару он говорил одно, а сам думал о другом. Старик перестал понимать себя и не мог разобраться в собственной душе.
Ещё совсем недавно он был счастлив хотя бы потому, что не видел в своих поступках ничего плохого. Он шагал по жизни так, как ему хотелось. И всё у него получалось, дела шли в гору, и казалось, что везению не будет конца! А потом всё круто изменилось в худшую сторону. По непредвиденному стечению обстоятельств ему пришлось удалиться от мира, уйти в глухой лес, спрятаться от всех, кроме тех, кто окружает его сейчас. Для всего мира он превратился в легенду, в тайну, известную лишь пятерым и Всевышнему. И жалость, безграничная жалость к себе терзала Сибагата Ибрагимовича при мысли, что ему, пусть временно, но приходится делить кров и пищу с жалким отребьем в отвратительном месте. А ведь он уже не молодой человек…
И всё же, как замечательно то, что Всевышний спас его от виселицы или медленной смерти на каторге! Ему осталось только перебраться в Монголию, а там в Китай и… Он найдёт себе райский уголок и поселится в нём!
Сибагат Ибрагимович не раз мысленно возвращался к своему прошлому и всякий раз находил в своих поступках что-нибудь такое, что оправдывало их. Живя в богатстве и почитании, он не воспринимал действительности, в которой жил, не замечал ничего вокруг. Люди, город — все были далеки от него. Когда он прогуливался по улицам Верхнеудинска, он высокомерно поглядывал на людей, презирая их.
А дома он читал суры Корана и молился Всевышнему. Он просил у него прощения своих грехов и был уверен, что Аллах прощал ему всё. Вокруг был злой, грешный мир, а он считал себя избранником Всевышнего, так как он не карал его ни за что.
Свою племянницу Мадину он смертельно ненавидел, но не собирался убивать её. Помутнение нашло тогда на него, и он потерял над собой контроль. А затем всё пошло прахом… Все труды, заботы… Жизнь утратила всякий смысл. Сибагат Ибрагимович старался не вспоминать убийство племянницы, опасаясь, что в его душе откроется нечто противоречащее его правде и всё полетит кувырком. Оказавшись в тюрьме, он страшился её мрачных стен, коридоров, по которым ходил в сопровождении конвоя, боялся затхлого тюремного воздуха, которым дышал. Он боялся всего.
К счастью, теперь всё иначе. Всевышний снова пожалел его. Сибагат Ибрагимович снова уверовал в то, что всё худшее уже позади. Не испытать ему больше тюрьмы, не увидеть своего дома, не пройтись по улицам Верхнеудинска… Всё, чем он жил и дышал, теперь уже в прошлом.
— Тяжело нести придётся, — сказала Аксинья, приподняв мешок с драгоценностями над столом. — Через болото трудно нести будет…
— Ты так думаешь? — нахмурился, отвлекаясь от своих размышлений, Сибагат Ибрагимович. — А ведь это малая толика от того, что я взять с собой собираюсь…
— О Господи, — прошептала женщина, — так вы всё сразу хотите забрать с собой, хозяин?
— Конечно, а ты думала! — глянул на неё Сибагат Ибрагимович. — Я больше возвращаться сюда не собираюсь, так что придётся забирать всё!
— Тогда зимы ждать надо, — вздохнула Аксинья. — Такую тяжесть мы ни в жисть через топи не перенесём.
— Опять своё заладила, дура рябая, — разозлился Сибагат Ибрагимович. — Лучше бы выход подсказала, чем охать и причитать. Сама знаешь, что нельзя нам больше здесь задерживаться. Вдруг кто нагрянет?
— В тайге охотников и люда разбойного много стало, — подлил масла в огонь Яшка. — Я много встречал, больше, чем раньше…
— Вот видишь! — всполошился Сибагат Ибрагимович, с укоризной глядя на Аксинью. — Сама говорила, что в городе голодно становится, вот люди и о промысле вспомнили! Уже скоро они тайгу наводнят, а нам и отбиться нечем!
— Тогда только в обход, — сказал своё слово всё время молчавший Назар. — Иначе нет другого выхода…
