— А почему я его не видел? — удивился Кузьма.
— Дядя вернулся в Елабугу по каким-то делам и скоро приедет в Верхнеудинск, — улыбнулась девушка.
— А про пса ты мне что-нибудь скажешь? Я же насквозь проколол его шпагой.
— Он выжил, хотя ещё плох, — дрогнувшим голосом ответила девушка. — Если не случится никаких осложнений, тогда Ордынец поправится, так доктор сказал.
— Он вам очень предан, — заметил Кузьма.
— Простите, что он напал на вас, господин Малов, — лицо Алсу выглядело виноватым. — Слуги Сибагата Ибрагимовича покинули дом, оставив нас без защиты. Вот мы и не сажали Ордынца на цепь, боясь плохих людей, которые…
Она закрыла ладошками лицо и заплакала. Кузьме стало жаль девушку.
— Всё, хватит, не плачь, не рви мне душу, — простонал он, чувствуя, как ком горечи подкатил к горлу. — Я не сержусь ни на тебя, ни на твою собаку. Если ты пришла за этим, то можешь спокойно возвращаться обратно домой.
Когда Алсу ушла, в палате появился Бурматов.
— Здравствуй, Кузьма! — воскликнул Митрофан, оборачиваясь на дверь. — Меня сейчас чуть кондрашка не хватила. Вхожу в больничные двери, а навстречу… — он провёл по лицу ладонью, словно отгоняя от себя наваждение. — А навстречу мне Мадина собственной персоной! Я оторопел и прирос подошвами к полу, а она проплыла мимо, даже не удостоив меня взглядом!
— Не Мадина это, успокойся, — горько усмехнулся Кузьма, свешивая с кровати ноги. — Это двоюродная сестра Мадины и приехала она из Елабуги.
— Надо же, как две капли воды похожа на покойную, — вздохнул с облегчением Митрофан. — А я уже ненароком подумал, что сошёл с ума.
— Я тоже так подумал, когда впервые её увидел, — улыбнулся Кузьма. — И лицо, и фигура…
— Постой, а чего она делает в нашем славном городе? — заинтересовался Бурматов. — Уж не за наследством ли явилась?
— Так и есть, — не стал отрицать Кузьма. — Алсу унаследовала приличное состояние.
— Послушай, а ты-то как? — сменил тему Бурматов. — Слышал, собачонка тебя покусала? Как это случилось?
— Издержки беспокойного ремесла, — отшутился Кузьма. — С приставами всякое бывает.
— Да, нам тоже иногда приходится от собак отбиваться, — поморщился Митрофан. — Но до больничной кровати, слава богу, пока ещё дело не доходило.
— Значит, на таких «достойных» волкодавов не нарывались, — нахмурился Кузьма и внимательно посмотрел на Бурматова. — Кстати, а ты какого рожна здесь околачиваешься?
— Пришёл тебя проведать, — ответил Митрофан, расстёгивая баул. — А чтобы тебе скучно не было…
Малов с изумлением наблюдал, как Бурматов достал бутылку коньяка и поставил её на прикроватный столик.
— Это чтобы кровь разогнать, — пояснил он с серьёзным видом. — Так быстрее раны заживляются.
Пока Митрофан готовил закуску, Кузьма спросил, справедливы ли слухи относительно похищения им арестанта Халилова из больницы.
— Вот, и он туда же, — поморщился Митрофан. — Хоть караул кричи и беги вон из города без оглядки. Ума не приложу, кому я так насолил и наперчил в придачу? Но тот, кто организовывал против меня травлю, очень умён и в курсе всех моих дел.
Бурматов приводил ещё много примеров своей непричастности, но Кузьма перестал обращать внимание на его оправдания.
— Дела в городе хреновые, Кузьма, — заявил он, выпустив в окно густую струю дыма. — Все как с ума посходили. На фронте германском и того хуже. Немцы давят как очумелые. Солдаты из окопов бегут. Питер и вовсе на ушах стоит. Большевики активизировались — против царя, против войны народ агитируют. Да что там Питер… У нас, в глуши таёжной, и то бардак. Большевики в железнодорожных мастерских гнездо своё свили и сеют смуту по округе. Ох, как мне всё это не нравится, Кузьма. Чую, не к добру всё это, а к погибели.
Кузьма смотрел на Митрофана, широко раскрыв глаза:
— Неужели всё так плохо, как ты говоришь?
— Хуже некуда, — выбросив в окно окурок, ответил Бурматов и тут же снова закурил. — Разумеется, мы могли бы придавить своих большевиков, но не дают на то приказа. Всё выжидают чего-то, перестраховываются.
Кузьмой всё больше овладевало беспокойство, и это не ускользнуло от внимания Митрофана.
— Уходить надо из России куда глаза глядят, слышишь?
— Уходить? Куда? Да кто и где ждёт нас? — воскликнул Кузьма, и лицо его побагровело. — Россия много смут пережила, переживёт и эту.
— Переживёт, охотно верю, — кивнул, соглашаясь, Бурматов. — Только когда это будет? Сколько ждать конца смуты? Год? Два? Или гораздо больше? Да и выживем ли мы за это время, ты не задавался этим вопросом? Любая смута начинается с того, что бьют людей в форме! А мы с тобой, Кузьма Прохорович, люди государственные, и весь «гнев народный» в первую очередь обрушится на наши головы.
— Нет, с меня хватит, — сказал Кузьма. — Уже в который раз ты заводишь этот разговор! Хочешь — уезжай, а я ни ногой из России. К тому же… — он посмотрел на часы, затем в сторону окна. — Уже поздно, Митрофан, ты не находишь?
— Оставь свои намёки при себе! — отрезал Бурматов угрюмо. — Пока коньяк не допьём, не уйду. А захочу, и на ночь здесь останусь. Попрошу кровать принести и… Никто возражать не будет.
