Жизнь в глухомани, в компании старого бурята, поначалу угнетала Сибагата Ибрагимовича. Домик Яшки был тесен и низок. Единственное окошечко величиной с тарелку пропускало так мало света, что в доме, даже солнечным днём, царил вечный полумрак. На ночь они располагались на жестких нарах, застеленных душистым сеном. Напившись настоек и натершись вонючими мазями, Сибагат Ибрагимович спал два-три часа. А когда возвращалась боль, он просыпался и, не зажигая лампы, смотрел в сторону вольера, в котором содержалась его Мадина. Медведицу он назвал в честь своей племянницы, которую люто ненавидел. «Медведице больше подходит это красивое имя, — со злостью думал он. — Гораздо больше, чем этой паскудной твари, зовущейся моей племянницей…»
Глядя в окошко, он, при тусклом свете луны, видел смутное очертание вольера медведицы и усыпанное звёздами ночное небо. Всё вокруг было темно и безмолвно. Сибагат Ибрагимович, по обыкновению, молчал, о чём-то сосредоточенно думал и очень тихо, себе под нос шептал:
— Ничего, быть бы живу… Доживу до лета, и прощай, Россия!..
Иногда на Халилова накатывала блажь, и он становился разговорчивым. В такие минуты он усаживал Яшку перед собой и говорил ему всё, что приходило в голову: о жизни в городе, о себе, об Аксиньи, о политике, о своих болезнях, о лекарствах, которыми его «пичкал» бурят, о медвежонке, превратившемся в крупную медведицу, словом, обо всём. И только об одном умалчивал Сибагат Ибрагимович — о совершённом им тяжком преступлении и о том, что скрывается в тайге от правосудия.
Много времени Сибагат Ибрагимович проводил у вольера Мадины. Тело медведицы было мощным, с высокой холкой и массивной головой с небольшими ушами и глазами. Короткий хвост, едва выделяющийся из шерсти, мощные лапы с крупными невтяжными когтями. Вспоминая её маленькой, лежащей у него на груди и слизывающей мёд с его лица, Сибагат Ибрагимович умиленно улыбался. Но когда представлял, как трехсоткилограммовая туша, «играя», уляжется на него, приходил в ужас, понимая, что от таких ласк от него и мокрого места не останется.
Медведица встречала Халилова приветственным рёвом, становясь на задние лапы и качая головой. Шерсть на загривке становилась дыбом, от чего морда казалась растопыренной, в два раза шире, а уши прижимались к черепу.
Пока Сибагат Ибрагимович разговаривал с ней, медведица или стояла на задних лапах, держась передними за дубовые жерди вольера, или лежала на земле, тихо и жалобно поскуливая. Мадина по-своему любила хозяина и была привязана к нему.
Всякий раз, осматривая придирчивым взглядом «жилище» любимицы, Сибагат Ибрагимович удовлетворённо подмечал, что вольер сделан добротно и очень удобен для проживания. Большой, просторный, надёжный, из дубовых брусьев. Внутри вольер был разгорожен так же крепкой перегородкой из брусьев, в которой имелся закрывающийся на запоры проход. В половине, обращённой к дому, медведица отдыхала, греясь на солнышке. А во второй половине Яшка соорудил берлогу, в которой Мадина проводила зиму, обрастая жиром и впадая в спячку. Кормил её Яшка в этой же половине вольера.
Содержать медведицу особых хлопот буряту не доставляло. Пока она «трапезничала» в одной половине, Яшка заходил в другую и чистил её.
Хуже всего приходилось весной. В это время медведица линяла и вела себя беспокойно. Природа требовала своего: ей нужен был самец для любовных утех, но такого «удовольствия» Яшка позволить ей не мог. Но «женихи» к Мадине всё же приходили…
Сибагат Ибрагимович проснулся рано утром от крика Яшки и злобного рёва чужого медведя. Набросив на плечи тулуп, он схватил карабин и выбежал из дома. Картина, которая предстала перед его глазами, повергла Сибагата Ибрагимовича в ужас. Огромный бурый медведь стоял на задних лапах у вольера и готовился напасть на Яшку. Зверь вёл себя крайне агрессивно. Он делал беспорядочные, короткие выпады и прыжки на одном месте, сопровождая их сухим кашляющим рыком. Затем корпус зверя резко продвигался вперёд, замирал, а передними лапами он быстро и угрожающе колотил по земле. Потом он вдруг начинал прыгать на одном месте, становясь на задние лапы и рыча.
Мадина в вольере тоже вела себя беспокойно — рычала, скулила и цеплялась когтями за жерди. Внешне спокойный Яшка внимательно следил за каждым движением зверя, держа карабин наготове.
Поднимаясь на дыбы, медведь снова и снова опускался на четыре лапы, словно не решаясь атаковать врага. Затем, весь сжавшись в комок, он кинулся на Яшку. Старый бурят был готов к его атаке. Он вскинул карабин на уровне лица и, не целясь, нажал на курок. Пуля пробила грудь медведя, но не убила его. Перекувыркнушись через голову, зверь снова попытался встать на задние лапы, но… Второй выстрел Яшки размозжил ему голову. Издав душераздирающий рёв, медведь издох, вытянувшись на земле.
Осторожно приблизившись к нему, Яшка потрогал тушу стволом карабина и, убедившись, что зверь мёртв, укоризненно покачал головой.
— Хорош парень, — сказал он, сокрушённо вздыхая. — Зачем к нам приходил? Жил бы и жил себе.
