– Уродливую?! – я настолько опешила, что даже обидно в первую секунду не было. Потому что… где он мог меня видеть? Разве что мельком, десять лет назад. Возможно, я, как многие подростки, и была довольно нескладна. Но разве из этого можно делать какие-то выводы? Пятнадцатилетние дурнушки порой расцветают.
Или… он все-таки рассмотрел меня там, в коридоре? И… узнал?!
О… только не краснеть! Не краснеть, я сказала! Не мог он! Он же… не мог!
– Вы… знакомы с нисс Оллинз? – вопрос едва удалось из себя выдавить.
– Не думаю. Но, помнится, десять лет назад ей было около пятнадцати, и она была единственной наследницей всего состояния Оллинзов. А между тем, по вашим же словам, она и сегодня по-прежнему нисс Оллинз. Чтобы с таким приданым остаться старой девой, она должна быть на редкость уродлива или тяжело больна. Хотя, говоря откровенно, многих и это не отпугнуло бы. С ней должно быть что-то всерьез не так.
Я почувствовала, как краска стремительно отхлынула от лица. Да что ж такое!
А впрочем… может, Патрик Вилкинс в самом деле слегка влюблен в свою нанимательницу. Почему бы и нет! Тогда и краснеть, и бледнеть при таких вопросах вполне естественно.
*
И никакая я не уродина! Хоть дядя Вильгем и старался меня в этом убедить.
Вообще-то вполне допускаю, что он искренне так считает. Насколько я успела изучить его вкусы, ему нравятся румяные и пышнотелые дамы. К примеру, Кейлин Аддерс ему бы пришлась по душе… если бы он только не узнал о ее даре. А вот я – “бледная немочь”, по дядиным словам. Но Нэн всегда говорила, что я – хрупкая и утонченная, как моя мама. И в это я верю куда больше. И я помню маму – она была настоящей красавицей!
Во всяком случае, Рэмвилл и не думал меня узнавать. Наверное, вовсе забыл о той нелепой и стыдной встрече в коридоре.
А ведь он меня нарочно провоцирует, пришло вдруг в голову. Не думаю, что он настолько дурно воспитан, чтобы позволять себе подобные грубости без всякой причины. Неужто развлекается таким нехитрым образом? Или хочет что-то понять обо мне?
Впрочем, я не так уж много знаю о том, как мужчины говорят между собой. Благовоспитанные дамы в чисто женской компании часто не стесняются вовсе. На тех же чаепитиях в дамских клубах чего только не наслушаешься, причем от самых почтенных матрон. Все говорят очень изысканно и все звучит благопристойно, но при этом о любом отсутствующем в комнате можно услышать гнусную сплетню или оскорбительное предположение. Уверена, обо мне в столичных салонах сейчас тоже болтают не самые приятные вещи. Не со зла, просто от скуки.
Другое дело, что общаться с подобными дамами я не испытываю никакого желания. Как и с этим мужчиной.
– Вы совершенно правы, – процедила я. – С нисс Оллинз кое-что не так. Видящим смерть всегда непросто устраивать личную жизнь.
Во всяком случае, так уверял дядя Вильгем, и доля правды в его словах была, конечно. Наш дар или считают блажью и чушью, или просто боятся его. Нас считают странными. Но папу мамин дар когда-то не напугал, а значит, исключения бывают. Если бы только мои выходы в свет не ограничивались чаепитиями со старыми сплетницами из женских клубов и знакомствами с выбранными дядей “женихами”!
Колеса резко взвизгнули, и меня чуть подбросило на сиденье.
Я непонимающе оглянулась. Ах да… я приехала. Вот и дом Роминсонов.
– Видящим смерть? – я только успела протянуть руку к дверце, когда резкий оклик Рэмвилла меня остановил и заставил замереть. – В материалах дела не было информации о том, что девочка – Видящая. Ее бы обязательно допросили.
– И тем не менее, это так, – сухо бросила я. – Именно в силу особенностей своего дара нисс Оллинз осталась уверена, что с гибелью ее родителей не все так просто.
– Почему она не сообщила?!
– Что?! – я резко обернулась. – Вы серьезно?! Она пыталась пробиться к вам, добивалась встречи, кричала на весь участок, но вы не снизошли до беседы с ней!
– Добивалась встречи? – Рэмвилл отнял от руля руки, чтобы потереть виски кончиками пальцев. – Мне не докладывали…
– Вот как? – теперь уже я невесело усмехнулась, медленно осознавая. Все эти годы я была уверена, что это именно Клод Рэмвилл замял дело и не пожелал меня видеть. Но… что если все дело в нелепой случайности? Или излишнем рвении какого-то мелкого служащего. Тех, кто сидел тогда в приемной участка, я помнила смутно. Они не сочли нужным докладывать следователю о таком пустяке, как требования малолетней дочери жертв. А без моих показаний… все и в самом деле выглядело как очевидный несчастный случай.
А вот как расценивать то, что информации о моем даре не было в материалах дела? Ведь впрямь, без дара допрашивать меня было бессмысленно, я в тот день вообще не видела родителей. Домашняя прислуга тоже, но они хотя бы были взрослыми.
То, что дар передается по наследству в нашей семье, никогда не афишировалось. Как, полагаю, и в других таких семьях. Но полиции дядя Вильгем должен был сообщить! И неужели ничего не сказала Нэн? Или кто-то еще из слуг?