Удушающий смрад исходит от головы Абрека. Но ее поистине отвратительный, раздирающий душу вид, способный отогнать самого мужественного и стойкого, нисколько не пугает Мари-Клер. Приблизившись, она привстает на мыски и целует голову человека, который столько раз спасал от смерти ее саму и теперь принял смерть первым, жертвой своей оставив ей возможность жить…
Отбив семнадцать атак муллы Казилбека, русские истекали кровью на хребте Нако. Но продолжали контратаковать противника. Войдя в удар, тенгинцы и навагинцы, не ожидая уже сигнала офицеров, многие из которых погибли – их черкесы выбивали в первую очередь, – под беглым и убийственным огнем спереди и с боков, с криком «ура», неудержимым потоком набрасывались на горцев, вытесняя тех от завала к завалу.
Перелезая во мгновение преграды, они прогоняли неприятеля без выстрелов – только штыками. Убитые черкесы громоздились горами, но и русских солдат полегло немало – многие лежали бездыханно у подножия хребта, другие же, перебегая узкое место от своих позиций к завалам горцев, свалились, пораженные неприятельскими пулями, в море. Почти все батальоны оставались в своем половинном составе.
Но мулла Казилбек, словно остервенев от неудачи, продолжал наседать на авангард Потемкина. Он не мог явиться к Шамилю и признать, что сломал зубы о хребет Нако, не взяв его штурмом. И потому снова и снова он слал своих воинов на русские позиции.
Прибытие брига «Меркурий» существенно облегчило положение авангарда. С криками «ура», разнесшимися вольно, победоносно, оставшиеся в живых встретили своих товарищей, вернувшихся от реки Джубга на подмогу.
Корабельная артиллерия, ударив из всех орудий, вмиг разметала ряды черкесов, а к вечеру три ракеты, вспыхнувшие в темнеющем сумерками небе над окутанным пороховым дымом хребтом Нако, и раздавшийся затем гул пальбы из единорогов, обрушившийся на воинов муллы с фланга, заставил всех русских в восторге подбрасывать вверх оружие и головные уборы.
Улыбаясь, солдаты и офицеры, живые, раненые, полумертвые, обнимали друг друга. Все поняли – они выстояли, генерал Вельяминов пришел, и теперь Казилбеку ничего не остается, как убраться восвояси не солоно хлебавши…
А из-за полукруглых, раскидистых чинар, спускающихся по склону к морю, еще недавно кишевших черкесами и вспыхивающих ружейным огнем, показалось широкое, зачерненное пороховой гарью лицо казака Лукашки – он ехал на коне необыкновенной красоты. Гнедой, широкий и длинный мерин с глянцевитою шерстью, пушистым хвостом и нежной, тонкой, породистой гривой и холкой шел под казаком смирно и послушно. И всяк, кто видел его, когда Лукашка степенно, с важностью, проезжал мимо, в восхищении прищелкивал языком, а дружки казака приговаривали:
– Гляди, сытый какой, не то что наши лошадки дохлые. У него на спине хоть спать ложись.
В самом деле, копыта, глаза, оскал коня – все было изящно и резко выражено, как только бывает у лошадей самой чистой крови.
– А езда-то, езда, погляди, – продолжали любоваться казаки, – каков проезд. А умный-то, верно, от хозяина его и не оторвешь.
– Кабардинец, тавровский…
– Ляксан Ляксаныч, вы только гляньте, чего наш Лукашка раздобыл.
Князь Потемкин, едва стих бой, сорвал с головы мохнатую кавказскую шапку, отер ею разгоряченное, покрытое гарью лицо, а тут Афонька сразу потянул его за рукав, и в голосе его, очевидно, проскользнули завистливые нотки…
– Где ж ухватил, Лукашка? – кричали казаку со всех сторон. – Не верти головой, что персидский шах, говори уж…
Подъехав к полковнику, Лукашка спрыгнул с коня и подвел его к Александру:
– Вот, ваше превосходительство, – проговорил он, сдернув с головы шапку, – извольте принять трофей. На нем большой черкесский начальник гарцевал, все кричал чего-то – у него еще белый платок вокруг головы намотан был. Так я стрельнул по нему – он и свалился. Как деру дал – про коня забыл, платок потерял. Я платком его деду своему рану стреляную в плече перевязал после. А коня вот вам привел…
– Ох, Лукашка, ох, герой, – Александр одобрительно хлопнул казака по плечу. – Неужто ты самого муллу Казилбека с коня скинул?
– А мне почем знать, какой он казилбек, – пожал плечами молодой казачок. – Смотрю, горячится очень, так чтобы охладить его, вот и стрельнул я. Попал. Опять попал, – он слегка смущенно потупился.
– Коня этого ты себе оставь, казак, в награду, – решил князь Потемкин. – Мне он к чему? Я своего Нуаро даже на трижды красивее его не променяю. А тебе как раз к делу придется. И готовься, герой, представлю о тебе генералу – Георгия получишь. Обещаю.
– Вот спасибо уж, ваше превосходительство! – От радости казак аж подпрыгнул на месте. Вскочил на коня, джигитуя под всеобщее одобрение, проехал кругом.
