Львиная грива Ермолова, известная многим по портрету в галерее Двенадцатого года в Зимнем дворце, густо посеребрилась, под глазами легли морщины, отпущенные усы старили его, придавали лицу выражение жестокости. Взглянув на незнакомого ей генерала, Мари-Клер почувствовала вдруг, как ее охватила нервная дрожь, и, несмотря на солнечную, теплую погоду, она ощутила в сердце холод. Как будто почувствовала, что этому суровому, волевому человеку предстоит сыграть в ее судьбе нешуточную роль.
Ермолов повернул голову – взгляд его холодных светлых глаз скользнул по юной француженке. Он слабо улыбнулся. Резкие складки морщин на крупном, мужественном лице стали еще явственнее, темные круги под глазами и крайняя раздражительность – заметнее. Завистники устроили так, что долго подкапывавшийся под Ермолова генерал Паскевич теперь все же одержал верх и всесильный проконсул уезжал побежденным, так и не осуществив своих планов.
– Подписал ли государь твою отставку, Алексей Петрович? – осторожно осведомилась Елизавета Потемкина. – Не одумался? Не дал себе труда?
– Какой уж труд, Лизавета Григорьевна. – Мохнатые брови Ермолова сердито сдвинулись на переносице. – Начал я юнцом под водительством папеньки твоего, князя Григория Александровича, служить Отечеству. И тридцать пять лет на одном винту крутился – не шутка. Отечеству полезен быть желал, государыней Екатериной и государем Александром Павловичем забыт или обижен не был – грех жаловаться. А вот государю Николаю Павловичу я служить не намерен. Добровольно ухожу. Да и какой он Павлович… Приблудный детеныш.
За столом все замолчали от ермоловской резкости, и видя, что Мари-Клер побледнела, князь Потемкин, склонившись к ней, предложил:
– Не желаете ли паштету, мадемуазель? Позвольте поухаживать, вкусный очень, – не дожидаясь лакея, он сам встал из-за стола и поднес Мари-Клер несколько ломтиков деликатеса на серебряном блюде. Девушка смущенно приняла угощение и поблагодарила Сашу, поймав на себе его оценивающий, немного насмешливый взгляд. Еще больше стушевалась, и едва удержала блюдо – княгиня Анна Алексеевна помогла.
– А с чего-то взял ты, Алексей Петрович, – проговорила княгиня Орлова, сделав вид, что не заметила неловкости Мари-Клер, – будто государь Николай Павлович – приблудный сын?
– С того, что сам император Павел Петрович в том нисколько не сомневался, – уверенно отвечал ей генерал, – он уж к Марии Федоровне охладел, и даже манифест заготовил, будто младшие сыновья его, Николай и Михаил, объявляются незаконнорожденными. Так Мария Федоровна в ноги государю кинулась, умолила не делать того, пощадить просила… – Никто не решался возразить Ермолову.
– Что ж, возможно, доля правды есть в словах твоих, Алексей Петрович, – после паузы произнесла княгиня Елизавета Григорьевна, и в голосе ее прозвучала печаль. – Известно, что государыня Мария Федоровна, отчаявшись вернуть расположение мужа, не отказала графу Уварову в его ухаживаниях. Только, кто без греха, как писано в Евангелии, пусть первым бросит в нее камень. Если в семье Павла Петровича и мог найтись приблудный сын, так это первенец его, государь Александр Павлович Благословенный, очень уж был он не похож на всех прочих сродственников своих. А Николай Павлович как раз весь в своего батюшку и умом и характером вышел. Где уж графу Уварову соперничать.
– Как бы то ни было, – вздохнул Ермолов, – а на службе покойному государю Александру не выучились мы подличать или угодничать. Поедем в деревню с Денисом, – он хлопнул по плечу двоюродного брата, – матушка, тетка твоя, померла нонче, отец мой болен тяжело. Дом большой стоит свободен. Станем, Денис, кур разводить да огурцы сажать. Отвоевались. Ты, поди, мундир-то свой генеральский только вот к друзьям старинным надеваешь, – спросил он Давыдова, – а все остальное время он в шкафу висит. Да и правда – зачем они нам с тобой теперь, мундиры-то.
– В деревню, Алексей Петрович, торопиться не стоит, – заметила Потемкина. – В деревню уж ты не опоздаешь, чаю я. А у меня в честь приезда воспитанницы моей сегодня в Кузьминках бал объявлен. Так что, оставайся, рада буду. Из Москвы гости пожалуют.
– С превеликим удовольствием, – Ермолов с благодарностью склонил голову, – соскучился по вам всем, признаюсь честно.
Соседство князя Потемкина и его ухаживание против воли разволновали Мари-Клер. И после завтрака, желая остаться одна, она вернулась в дом. Войдя с веранды, остановилась в просторной гостиной, оглядывая ее. Вся комната, убранная в изумрудно-зеленых тонах, казалась светлой, даже прозрачной. Белый рояль. Мебель из нежно-желтого ореха, во французском стиле, с позолотой. Длинный орехового дерева диван с зеленой обивкой и многочисленными подушечками с парчовой бахромой. На стенах – зеркала в золоченых рамах с украшениями, в нише над камином – портрет сановника, увешанного орденами, в парике. Один глаз его закрывала черная лента. Мари-Клер вспомнила, как Анна Алексеевна еще вчера объяснила ей, будто на портрете изображен отец Елизаветы Григорьевны – князь Потемкин.
