Алексей осторожно опустил жену на подушки. За дверями послышались шорох платья, шаги…
– Погоди, погоди, – Лиза отодвинулась, прислушалась. – Мне кажется, кто-то сейчас идет сюда… – и быстрым движением одернула платье.
Сойдя с веранды в сад, Мари-Клер направилась искать княгиню Орлову, и неожиданно быстро нашла ее в сиреневой аллеи на мраморной скамейке. Анна сидела, склонив голову и уронив на колени руки. Перед ней стоял генерал Ермолов. Они говорили по-французски, и, не успев вовремя умерить шаг, Мари-Клер невольно стала свидетельницей признания генерала.
– Известно тебе, Анна Алексеевна, – говорил Ермолов непривычно для себя мягко, даже нежно, – какие чувства я испытывал к тебе с самой юности. Матушка моя, покойная Марья Денисовна, упрекая меня, что не женился почти до пятидесяти лет, вечно мне в упрек гордыню ставила. Мол, простенькую не хочешь или дурнушку, оконфузить может, а умной и красивой опасаешься, боишься под ее башмачок попасть. Невдомек ей было, что одна зазноба у меня на сердце. То, что горд был, верно – открыто не выказывал тебе своих чувств. Михаилу Андреевичу, своему другу боевому, дороги переходить не желал, да и беден всю жизнь – имений да душ крестьянских только те, что от родителей достанутся, а так на жалованье государское живу… Но тебя любил всегда, Аннушка. Верность тебе хранил, хоть ты и не просила…
– О каком богатстве ты говоришь, Алексей Петрович. – Анна подняла голову, глаза ее туманили слезы. – Миша мой тоже не из богачей вышел, славу свою кровью пролитой заслужил…
– Ты меня не перебивай, Аннушка, без того трудно мне говорить. – Генерал присел рядом с княгиней и, усмехнувшись в усы, добавил: – Поди впервые в жизни с женщиной я о любви говорю. Да еще о какой любви, которой уж почитай годов двадцать. Признаюсь тебе, все равно слух дойдет: я за Кавказский консулат свой биться с Паскевичем не стал, сдался окончательно, как узнал, что погиб от пули мятежной Михаил Андреевич, и ты ныне одна-одинешенька осталась. Многие из мятежников почитали меня своим вождем на Кавказе, тоже слышала о том. Так скажу, государю Александру Павловичу я служил верно, государю Николаю не желал и не желаю служить, но с теми, кто в Михайлу твоего стрелял, дружбы не водил, верь мне. Ты зачем в монахини-то подалась? – Взяв руки Анны, он порывисто повернул ее к себе: – Зачем тебе то? Поедем со мной. Бедна ты теперь так же, как я, дома своего не имеешь, и я бобыль бобылем, вместе век доживем, чего ж поодиночке-то… – Он прижал ладонь княгини к губам.
Она ласково коснулась его львиной, серебристой шевелюры.
– Помнишь, как в Тарутино в избе твоей чай пили вечерами, – проговорил он, – твой Мишель в арьергарде, только письма шлет с Бурцевым. Много людей посидело тогда за столом с нами, а мне все казалось, вдвоем мы. А ты небось и не ведала, что люба мне, Аннушка?
Орлова вздохнула, но руки не отняла – так и оставила ее в руке генерала.
– Дома нет у меня… Как же нет? – Она пожала плечом. – В дом орловский на Неве родимый меня брат Алексей Федорович всегда пустит. А то, что сох ты по мне, Алексей Петрович, замечала я. – Слезинка соскользнула по бледной щеке княгини, она поспешно смахнула ее. – Только однолюбы мы, Орловы. Так выходит. Мишеньку одного всю жизнь любила я, и забыть не могу…
– Я ж тебя забыть не прошу, – не утерпев, перебил ее Ермолов, – не мальчишка я, знаю в жизни цену и любви, и смерти, и крови, и памяти. Я тебя прошу от безнадежности, от одиночества спаси. Ну а я тебе опорой стану, тяжко одной ивушкой плакучей по ветру болтаться…
Мари-Клер стояла неподвижно – она не смела пошевелиться и сгорала со стыда. Невольно она услышала чужой разговор, и теперь не знала, как себя вести. Двинься она дальше по аллеи, Анна Алексеевна и генерал точно уж увидят ее и заподозрят в том, что она подслушивала, но и оставаться более на месте становилось неловко…
– Вот вы где, мадемуазель, – подбежав, Пушкин ловко подхватил ее под локоть, – позвольте полюбопытствовать, вы в Кузьминки напрямую из Парижа пожаловали, или ж в Петербург заезжали?
– Я… – Мари-Клер растерялась от неожиданности. – Я вовсе… не из Парижа. Из Марселя… А в Петербурге. Мы были там ночью. Только привезли меня в дом к принцессе Анне, мы сразу поутру дальше поехали…
– Значит, не видели ничего в столице, – все так же доброжелательно улыбнулся Пушкин. – Когда приедете, то известите, я вам Петербург покажу – никто его не знает таким, как я. А теперь идемте, идемте к нам, мадемуазель, – засмеявшись, он увлек Мари-Клер за собой к реке. Она даже не успела сообразить, заметили ли ее все же княгиня Орлова и генерал Ермолов. Наверняка заметили. Да и как не заметишь с таким шумным кавалером, как кудрявый веселый поэт Пушкин.
Вечером весь обширный господский дом в Кузьминках сверкал огнями. Аллеи парка, спускавшиеся к реке, украшали гирлянды разноцветных фонариков. Играл военный оркестр. При тостах даже палили из ружей. Когда же взмыли в небо первые ракеты фейерверка, брызгая золотым дождем, гости вышли на воздух и дружно выражали свое восхищение.
