Мазурки прежде Мари-Клер в обществе не танцевала, только училась ей. Но с Александром она и думать забыла о том, будто что-то не умеет или стесняется в танце. Князь Потемкин не зря слыл одним из самых умелых танцоров – он вел свою даму легко, со страстью и упоением. В его крепкой руке Мари-Клер буквально взмывала над полом. Она ощущала восторг и счастье, но одновременно, чувствуя на себе пронизывающий, почти циничный взгляд Александра, рассматривавшего ее, она то и дело заливалась румянцем, потом опять бледнела. Глаза француженки то сверкали от удовольствия, то наполнялись слезами и становились темно-сапфировыми, и дабы партнер не заметил ее волнения, она прикрывала их темными, шелковистыми ресницами. Золотисто-пепельные волосы Мари локонами падали на открытые плечи и вздрагивали на них. Ножки в красных атласных туфельках грациозно скользили по паркету, маленькая тонкая ручка, лежавшая в руке князя, казалось, обжигала трепетными искорками скрытого огня.
Когда мазурка закончилась, Александр поблагодарил свою даму и проводил ее к Анне Алексеевне. По пути им попался Пушкин, и Мари-Клер перехватила загадочный взгляд, которым тот обменялся с князем.
– Вы чудно, чудно танцевали, девочка моя, – хвалила ее княгиня Орлова.
Мари-Клер улыбалась и хотела ответить, что никогда еще не была так рада, как вдруг ощутила, что осталась… одна. Александр покинул ее. Обернувшись, девушка увидела, как вместе с Пушкиным он выходит из залы. Улыбка сползла с лица девушки… Она едва расслышала, как Анна Алексеевна сказала ей:
– Сегодня, милочка, вы – нарасхват. – И повернув голову, увидела перед собой молодого офицера, приглашавшего ее на тур вальса. Красивое, горбоносое, загорелое лицо его выдавало явное восточное происхождение. Большие черные глаза сверкали, но при всей любезности оставались холодны.
– Адъютант генерала Ермолова, поручик Хан-Гирей, – представился он по-французски. Тогда она увиделась с ним в первый раз…
Возбужденный музыкой, взбудораженный шампанским и уже совсем близкой встречей с Таней, Александр Потемкин сбежал по ступеням веранды в сад, вскочил на оседланного Афонькой коня и помчался вдоль берега Москвы-реки к соседней усадьбе Майковых. Пролетел по березовой аллее к господскому дому. Таня выбежала ему навстречу, и, склонившись с седла, он подхватил ее на коня.
Еще теплая от дневного солнца трава на берегу реки, по-весеннему пахнущая свежим огуречным соком, приняла их обоих. С лихорадочной страстью Саша сорвал с Тани ее светлое муслиновое платье в мелкий розовый рубчик, с удивлением и восторгом обнаружив, что под ним на Тане ничего больше нет – она осталась совершенно нагой. Он покрывал поцелуями ее упругие груди с набухшими темно-красными сосками, ее округлые бедра и сильные, пышные ягодицы. Таня отдавалась самозабвенно. Сбросив китель и сорвав рубашку, он прижал Таню к своему телу. Ее словно пронзило огнем – так горячо разгорелось желание. Она едва не лишилась чувств. А когда, опрокинув девушку на спину, он ввел в нее свой член, она вздрагивала, вся в поту и едва могла дышать… Его руки сжимали ее груди, она стонала от боли и страсти, тело ее извивалось. «Я люблю тебя, я люблю», – шептала она, чувствуя как горячая струя спермы устремилась в нее. Звезды бешено кружились над ними. Где-то вдалеке залаяла собака…
– Господин полковник. – Он услышал голос своего денщика Афоньки и с трудом размежил веки, простившись со сном и с Таней…
– Чего тебе? – спросил, вглядываясь в темную фигуру солдата, рисующуюся в проеме за откинутым пологом палатки на фоне остроконечного горного хребта, увенчанного полумесяцем.
– Ужо четыре утра, – доложил Афонька, – на фуражировку пора-сь. Как генерал Вельяминов велели. Ваша очередь сегодня. Вона и господа Лермонтов с Одоевским дожидаются…
– Ах, да. На фуражировку… – Александр сел на походной кровати и сжал голову. – Скажи, сейчас иду. Коня готовь.
– Слушаюсь, барин. Можа, чайку с сухариком покамест? – предложил денщик услужливо.
– Давай, валяй.
Полковник вышел из палатки, потянулся. Лагерные костры догорали. Их отражение на деревьях производило чудесный эффект – стройные дубы-великаны четко вырисовывались в сполохах. Расположенные полукружьем, затухающие костры походили на группы звезд – они тянулись до самого хребта Нако. По горной дороге внизу скользила одинокая черкесская арба.
Рядом с палаткой полковника, присев на обрубок дерева, поручик Лермонтов читал, склонившись к огню. Одоевский дремал тут же, прислонившись спиной к дереву.
– Чем убиваете скуку, Михаил Юрьевич? – спросил, подходя, Потемкин. – Французский роман? – Он взглянул на обложку.
– Вот достал месье Сю, – откликнулся тот, – «Саламандра». Занятная вещица… Когда выступаем, Александр Александрович?
