Понимая, что обед скорее окажется светской прелюдией к основной беседе, так как за столом в присутствии самой Мари-Клер и к тому же опять пожаловавшего навестить княгиню Орлову генерала Ермолова, о деликатном финансовом деле не поговоришь, княгиня Потемкина решила, тем не менее, угостить генерала щедро, чтоб тем самым смягчить и расположить его.
Помимо французских блюд подают английский сыр честер, итальянские сыры, а также излюбленные генералом старорусские угощения: духовую рассольную зайчатину под пряным взваром и рафленую курицу в укропном соусе с сарацинским пшеном и лимоном.
Уже с полудня горничные причесывают и убирают Мари-Клер с особым тщанием – чтобы генерал ни в коем случае не заметил, как она поблекла после болезни. Но холодное отчаяние во взгляде – разве скроешь его. Мари не радуют ни новые украшения, подаренные ей княгиней Лиз по случаю сватовства генерала Закревского: изумительное ожерелье из белого жемчуга и такие же серьги. Ни новое платье, пошитое специально для предстоящего церемониала, который в древности на Руси именовали смотринами невесты. Правда, теперь многое изменилось. Но традиции решили соблюсти. Предстоящий обед должен был как раз стать такими смотринами.
Платье действительно выглядело дивным и сидело на Мари-Клер безупречно. Нежно-розовый креп с тонким серебряным шитьем и жемчужными цветами по всему полю, при том изящные фалбалы из серебристого кружева. Прическа, над которой трудились служанки, представляла собой убор «по-китайски», под стать столовой, где должен был происходить обед. В светлых волосах Мари-Клер – толстый серебряный галун, спускающийся на лоб – блеск его заметен издалека. Венчает же прическу серебряное перо.
Взглянув на свою воспитанницу, княгиня Лиза осталась вполне довольна. Сама она тоже позаботилась о туалете: темно-гранатовый бархат ее одеяния сияет аметистовой крошкой и витым золоченым шитьем.
Только Анна Алексеевна Орлова вовсе не беспокоится о том, как будет выглядеть: она по-прежнему – в строгой черной сутане, единственным украшением которой остается золотой крест. Темно-русые волосы с проседью гладко зачесаны и собраны косой на затылке. Княгиня с сожалением и сочувствием смотрит на Мари-Клер – она понимает, что чувствует девушка и искренне жалеет ее. Когда они остаются одни в комнатах Мари-Клер на втором этаже господского дома, юная француженка падает на колени перед Анной и плачет, уткнув ей в ноги лицо, рискуя смыть слезами весь кропотливый труд служанок.
– Почему, почему я так несчастна? – спрашивает она. – За что мне такое страдание?
– Каждый в жизни черпает страдания своей мерой, – отвечает ей Анна, ласково поглаживая искусно припудренные волосы девушки. – Господь никогда не дает человеку больше, чем он может перенести. Надо терпеть.
– Как мне одиноко, – жалуется Мари, – я потеряна, я не знаю, как мне дальше жить…
– Ты пойдешь под венец, – отвечает княгиня, и ровный голос ее действует на Мари-Клер успокаивающе, – поплачешь, как водится.
Конечно, поплачешь. Многие плачут. А потом успокоишься. Все перемелется и пойдет своим чередом. У тебя родятся дети, обязательно, я уверена. Не в этом браке, так в следующем, ты еще молода. В них найдешь утешение и счастье, как все.
– Скажите, Анна Алексеевна, – спрашивает Мари-Клер, чуть помолчав, и поднимает на Анну потемневшие от слез сапфировые глаза. – Моя мать была так же несчастлива?
– Маркиза Анжелика? – Анна неопределенно пожала плечами. – Я не знаю. Судьба свела нас с ней на какие-то год или два, и те были военные, когда о счастье уже не приходилось особо размышлять. Но я знаю, что во Франции ее любил генерал де Коленкур, теперь он министр иностранных дел и иногда посещает Петербург, даже приезжал к нам в Кузьминки. Мы вспоминали прошедшее и твою мать, конечно. Она была очень красивая женщина, но ты и сама уже понимаешь, девочка моя, как жизнь сложна.
Во время войны глупая ревность разлучила твою мать с Арманом де Коленкуром, в нелепую отместку она даже хотела остаться в России. Потом же вернулась во Францию. Если бы все сложилось иначе и она не умерла бы от легочной слабости, возможно, после падения наполеоновской империи, граф де Коленкур предложил бы ей руку и сердце. Он ждал ее. Он до сих пор любит и вспоминает о ней. Но все сложилось иначе.
– Мой отец граф де Коленкур? Министр иностранных дел Франции? – спросила Мари-Клер с удивлением. Слезы высохли у нее на глазах.
– Увы, нет, – Анна Алексеевна вздохнула. – Будь это так, тебе не пришлось бы воспитываться в монастыре, а потом приезжать жить сюда, по сути, к совершенно чужим для тебя людям. Ты бы жила у него в Париже. Но твой отец погиб. Сейчас я покажу тебе его, подожди немного. – Анна Алексеевна отстранила Мари-Клер, прошла в соседнюю горницу и, открыв старинный, обитый железом сундук, достала свиток, обернутый трехцветным шелком.
Когда Анна Алексеевна развернула тряпицу, Мари-Клер догадалась, что это обрывок трехцветного знамени, на котором золотом было вышито слово: «Аустер-лиц…» – прочитала она и переспросила:
– Аустерлиц?! Что такое Аустерлиц?
