Поднявшись на тропу, русские продолжили свой путь. Наклонившись, Сухрай стегнул лошадь, запряженную в арбу Мари-Клер, и стукнул пятками свою – они быстро поехали вверх, сопровождаемые десятком всадников. Однако Мари все оборачивалась, и ей казалось, что мертвое тело следует за ними: гладкий загорелый лоб, хорошо видный над водой, резко выделяется от остальной обритой части головы. Стеклянно-открытые глаза с низко остановившимися зрачками смотрят вверх – кажется, что мимо всего. На тонких губах, растянутых в краях, из-под красных подстриженных усов остановилась добродушная тонкая усмешка, а на маленьких кистях рук, поросших рыжими волосами, пальцы загнуты внутрь и ногти выкрашены красным… Так убитый татарин и плыл все за ними по реке, пока они не свернули к аулу, нагнав на въезде Шамиля.
Весь народ большого аула, встречая своего повелителя, стоял на улице и на крышах саклей – в знак торжества мужчины стреляли из ружей и пистолетов, отчего громкий гул отдавался далеко в горах. Проехав аул, Шамиль въехал в большой двор, примыкавший к внутреннему, в котором находился его сераль. Два вооруженных лезгина встретили Шамиля у отворенных ворот первого двора – здесь имама ожидало множество людей: среди них толпились просители из разных мест, но находились и те, кого сам Шамиль вытребовал к себе для суда или решения. При въезде Шамиля все находившиеся на дворе встали и почтительно приветствовали имама, прикладывая руки к груди. Некоторые стали на колени и стояли так все время, пока Шамиль проезжал двор от одних, внешних, ворот до других, внутренних.
Следуя за свитой имама, Мари-Клер видела, что при взгляде на толпу лицо имама не изменилось – оно сохраняло прежнее невозмутимо-каменное выражение, хотя среди тех, кто ожидал его, Шамиль наверняка узнал немало неприятных ему лиц. Имам, не удостоив никого и кивком головы, проехал во внутренний двор и слез у галереи своего сераля – ворота за ним захлопнулись, впустив только самую ближайшую свиту.
Мари-Клер остановила арбу под широкой старой грушей, разросшейся у сложенной из камней ограды, – поднявшись высоко, солнце жгло лучами ее лицо даже сквозь обнизанные зеленой листвой ветви. Сдернув платок с головы, Мари оправила волосы. Она слышала, как заголосил мулла, призывая правоверных к молебну. Теперь ей надо было дождаться конца намаза, чтобы после него присланные Сухраем помощники сняли с арбы тяжелые мешки с рисовой мукой и отнесли их в хранилище, где муку как зеницу ока будут охранять лучшие воины Шамиля. Свежий ветерок, прилетевший с гор, играл солнечными бликами, пробивающимися сквозь прозрачные листья – ободранная, тощая собака, подбежав к арбе, привстала на задние лапы. Обнюхав мешки, она оторвала свисавшую над забором еще зеленую ветку винограда и убежала за дом, волоча добычу по пыльному двору.
Мари-Клер сошла с арбы и, откинув черную мантию, расправила складки на синем камлотовом платье. Светлые волнистые волосы упали ей на лицо, она отбросила их, солнце брызнуло в глаза – она зажмурилась. Вдруг за ее спиной звякнула подкова о камень. Мари обернулась. Сухрай спрыгнул с темно-серого, покрытого потом скакуна и смотрел на нее жгучими, черными глазами – исхудавший, покрытый шрамами после многих сражений, но по-прежнему горделивый и красивый, как и десять лет назад.
Смутившись, Мари-Клер снова запахнула мантию и накинула на волосы капюшон – она видела, как сожаление отразилось во взгляде кадия, он вошел во внутренний двор имама, а за забором, отделявшим двор от женской жилой половины, послышались быстрые резвые шажки и шелест шаровар из шелка – ревнивая Аминет, без сомнения, наблюдала за ними в щелку.
Когда молитва закончилась и прислужники кадия явились за провиантом, Мари-Клер отправилась за ними в дом. Здесь, проходя мимо кунацкой, она видела собравшихся на совет к Шамилю его вождей. Кроме Сухрай-кадия в кунацкой сошлось человек шесть стариков с седыми, серыми и рыжими бородами, в чалмах и без чалм, в высоких папахах и новых бешметах и черкесках, подпоясанные ремнями с кинжалами.
Сухрай выделялся среди них не только молодостью лица и мускулистым телосложением, но и ростом – почти что на голову выше остальных. Все они, последовав примеру верховного имама, так же как и он, подняли руки ладонями кверху и, закрыв глаза, прочли молитву, потом отерли лицо руками, спуская их по бородам и соединяя одну с другою. Окончив это, все сели – Шамиль посередине на высокой подушке, и началось обсуждение всех предстоящих дел.
Первым Шамиль приказал позвать на совет старшего сына наиба Хаджи-Мурата именем Юсуф, и Мари-Клер насторожилась, решив, что ей во что бы то ни стало надо услышать содержание их разговора. Она знала, что именно Юсуф осуществляет у Шамиля все сношения с турецкими контрабандистами и отвечает за доставку пороха на тайный завод черкесов.
