Отогнав арбу в сторону, Мари-Клер низко склонилась над прикрытым мешковиной провиантом так, чтобы стороны платка заслоняли ее лицо как можно лучше – сама же она наблюдала за русскими в напряжении.
Она радовалась, что предотвратила трагедию, но в то же время тревога не покидала ее сердце: проведя много лет среди мюридов, она вполне понимала, что столь проницательный и умный вождь, как Сухрай-кадий, почитаемый в горах за храбрость и истовую веру, вполне мог догадаться, что она неспроста помешала ему свершить над неверными суд Аллаха и со смертью их приблизиться на несколько ступенек к вожделенному раю.
Это же означало, что, только зародись у черкесского кадия малейшее подозрение, все доверие, созидаемое годами, будет окончательно разрушено, миссия провалена, а сама она наверняка проститься с жизнью.
Однако генерал фон Клюгенау своим поведением не оставил ей выбора – она сделала единственно возможное в создавшейся ситуации. И ей оставалось теперь только молить Христа, чтобы разъяренный Сухрай оказался настолько увлечен своей праведной яростью, чтобы и вовсе не задумался о «нелепой» случайности, произошедшей с монахиней из нагорной кармелитской обители.
Близился полдень. Имам Шамиль, окруженный мюридами, джигитовавшими вокруг него, двинулся вверх по горной дороге. Его приближенные, облитые золотом и серебром на одежде и на оружии, стреляли из винтовок и пистолетов и беспрестанно пели, восхваляя Аллаха. Поставив арбу так, чтобы дать Шамилю и его свите проехать, Мари-Клер наблюдала за процессией, в который уже раз отметив про себя, с каким умением создает имам впечатление величия, которое так любит производить на свой народ.
Шамиль ехал на арабском белом коне, убранство которого словно в пику разряженной свите отличалось простотой: тонко выделанная, с дорожкой посередине, красная ременная уздечка, металлические, стаканчиками, стремена и красный чепрак, видневшийся из-под седла. Тонкий и длинный стан имама перетягивал черный ремень с кинжалом. На голове была одета высокая с плоским верхом папаха с черной кистью, обвитая белой чалмой, от которой конец спускался на шею. Ступни ног в зеленых чувяках и икры обтянуты черными ноговицами, обшитыми простым шнурком.
Бледное, окаймленное подстриженной бородой лицо имама с постоянно сощуренными небольшими глазами было как каменное, совершенно неподвижно.
Скрестив руки на груди и глядя вниз, Мари-Клер пропустила свиту имама мимо себя – они ехали довольно быстро, так как торопились к полуденному намазу. Вдруг кто-то прикоснулся к плечу монашенки. Вздрогнув, она подняла голову – и увидела перед собой Сухрая. Отстав от свиты Шамиля, он остановился перед ней. Жгучие, черные глаза кадия смотрели на нее неотрывно.
Почти что десять лет она знала его, и в том, что связывало ее с грозным вождем черкесов, Мари-Клер не часто решалась отдать отчет собственного сердца разуму. В тот год, когда Мари-Клер только прибыла на Кавказ из Марселя, чтобы заменить собой состарившуюся и уставшую турчанку Кесбан, Сухраю еще не исполнилось и тридцати лет.
Мари-Клер помнила, как увидела его в первый раз, красавца-джигита. Он выезжал из аула, и любимая жена его Аминет подводила ему коня. В белых одеждах, с белой чалмой на голове, загорелый почти до черноты, темноглазый и горделивый, кадий издалека привлек внимание Мари-Клер. Вся статная фигура его, высокая и тонкая, дышала отвагой молодости и радостью жизни. Широкие плечи, тонкий, длинный стан, сильные руки, гибкость и ловкость во всех движениях против воли заставили француженку любоваться им тогда. Проезжая мимо, он также смотрел на нее пристально и властно продолговатыми черными глазами, напоминающими глаза дикой и хищной птицы.
Помнила она и как некоторое время спустя она находилась в его доме в комнате Аминет, только что разрешившейся в родах мальчиком. Стояла зима. Сухрай вошел в покрытой коричневым сукном шубе с видневшимися около шеи и рукавов черным мехом. На стягивающем его тонкий и длинный стан ремне бряцнул кинжал.
Приблизившись к жене, он только несколько мгновений постоял около нее, не выразив, к удивлению Мари-Клер, ни радости, ни благодарности, ни даже удовлетворения – словно молодая женщина сделала свою работу, для которой ее наняли, и только лишь всего. Потом он повернулся к Мари-Клер и, встретив его глаза, она вдруг поняла, что он любуется ею, ее особенностью чуждой ему народности, и страшно смутилась. То чувство, которое изливалось на нее во взгляде черкеса, не имело ничего общего ни с тоской одиночества, от которого спасает супружество, ни с платоническими восторгами, ни даже с плотским желанием, которого она могла бы более всего ожидать от него. Он вдруг опутал ее неразрывной, безмолвной связью, против которой нельзя бороться.
