— Ну и что, чем дело кончилось? — спросил Крамаров, когда я сделал небольшую паузу, чтобы хлебнуть чаю. — Оборотня-то поймали?
— Нет, — буркнул я. — Наутро обшарили все окрестности, и ничего, пусто. Зато днём помер один дачник, старичок божий одуванчик, и на боку у него была большая огнестрельная рана. На него в деревне и внимания никто не обращал. Он по утрам ходил на рыбалку, а днём сидел на пустыре, читал газеты и смотрел, как детишки гоняют мяч.
— Оборотней не бывает, — сладко потянулась Нонна.
— Когда приехала милиция и стали проверять разные факты, то удалось выяснить, что этот дедушка работал бухгалтером на одном оборонном заводе и брал отпуск всегда на один и тот же месяц июнь, — возразил я. — И в тех деревнях, где он отдыхал, происходили похожие события: убийства животных и пропажи людей. Вот и не верь после этого в нечистую силу.
— А что случилось с Тарасом, с Клавой и той черноволосой городской красавицей? — заинтересовался Сава Крамаров.
— Тарас и Клава сыграли свадьбу, — улыбнулся я. — А с черноволосой красавицей мой знакомый случайно встретился после войны, когда зашёл в местный горком. Она там работала каким-то инструктором, и, кстати, его узнала и поздоровалась. Тарас, конечно же, спросил: «Скажите, почему тогда на танцах вы не пошли со мной танцевать?». И она прямо ответила: «Вы, Тарас, мне сразу понравились. Но я подумала, что если мы сейчас потанцуем, то я обязательно влюблюсь, выйду за вас замуж и останусь жить в вашей деревне навсегда. А мне жить в деревне, извините, не хотелось. У меня были другие планы». Вот такая история.
— Намекаешь на то, что не в красоте счастье? — хмыкнул Крамаров.
— Намекаю на то, что жизнь непредсказуема, — буркнул я. — И давайте спать. Завтра тяжёлый день.
Дату вторник 8 сентября 1964 года в своём блокноте я обвёл жирной линией. Может быть, когда стану старым и немощным, то на пенсии буду вспоминать и рассказывать газетчикам, как снял первый научно-развлекательный киножурнал в СССР. Примерно так думалось мне, когда перед съёмкой я вносил в оригинальный студийный антураж последние штрихи. И выглядела моя студия следующим образом: на заднем плане разместилось огромное рисованное звёздное небо, именно на его фоне летал «Сокол тысячелетия», и дополняли эти нарисованные звёзды семь здоровенных глыб астероидного пояса, которые были подвешены к потолку.
Кроме того с боков по моему заказу художник-постановщик Юрий Куликов установил высокие книжные полки, с различными по цвету и размеру книгами. А снизу на прочных подставках он установил ещё одну уже длинную книжную полку, которой предстояло стать нашим временным студийным длинным столом. И через объектив кинокамеры это выглядело так: с боков и снизу разнообразные книги, а сзади звёзды и астероиды. В дополнение ко всему я приволок большие часы с кукушкой, и водрузил их в самый центр композиции. Часы, по-моему мнению, должны были символизировать быстротекущее и ускользающее время.
Далее на длинном студийном столе мы расставили: глобусы Земли и Луны, печатную машинку, неработающий телевизор КВН без линзы, макет первого спутника Земли, чёрный телефонный аппарат «БАГТА-50» и маятник Ньютона. После чего главный оператор Сергей Васильевич Иванов весь этот реквизит аккуратно подсветил маленькими точеными светильниками.
— А здорово получилось, — присвистнул мой бывший сосед по коммуналке Юрий Иваныч Куликов, когда студия была полностью готова к съёмочному процессу. — Только часы с кукушкой лишние.
— Да, часы твои, Феллини, полная херня, — хмыкнул оператор Сергей Иванов. — У нас же за стол ещё встанут один профессор и два студента, правильно? Во-первых, они часы твои собой перекроют. А во-вторых, получится какая-то лишняя мельтешня.
— Ну да, — задумчиво крякнул я, — мельтешня. Однако в часах весь смысл. Время — это самый ценный ресурс, который даёт человеку жизнь. Профукаешь свои часики, потом локти кусать будешь. Поэтому пока актёры гримируются, убираем к чёртовой матери нижнюю часть наших «ходиков», а верхнюю, циферблат и домик кукушки, подвешиваем к потолку вместе с астероидами.
— Чёрт-те что и с боку бантик, — заворчал Иванов.
— А мне нравится, — согласился со мной Куликов. — И вообще, хорошо получилось.
В том, что получится хорошо, лично я даже не сомневался, ибо на этих телепередачах в своё время «собаку съел». Дело оставалось за малым — довести до ума сценарий, который всё ещё был в процессе и достойно отсняться. Однако посидеть над фразами профессора и двух его студентов мне не дал режиссёр «Рабочего посёлка» Владимир Венгеров. Как только главный оператор и художник-постановщик ушли в буфет пить кофе, в кинопавильон потянулись любопытные коллеги с других проектов. А учитывая, что главная телепередача страны, программа «Время», снималась на унылой серой картонке, то мой футуристический антураж произвёл на них неизгладимое впечатление.
— Это чего у тебя тут такое? — бесцеремонно отвлёк меня от работы режиссёр Венгеров. — Опять чудишь, Феллини?
— Владимир Яковлевич, а вы советские газеты читает? — проворчал я.
— Ну?
