Креветок и других мелких морских животных, найденных в воде или в желудках убитых нами тюленей[29], мы хранили в спирту, в жестянках из-под сгущенного молока. Благодаря их герметичности, эти жестянки вообще служили нам для многих целей, в том числе и для хранения записок и документов, которые мы оставляли в воздвигаемых нами знаках: в подобных случаях можно было рассчитывать, что бумага уцелеет, пока жестянка не проржавеет насквозь.
Первым признаком, доказывавшим, что мы приближаемся к какой-то еще не открытой земле, было обнаруженное нами течение, которое направлялось то на юго-запад, то на северо-восток, т. е., очевидно, обусловливалось приливом. Согласно карте, изданной до нашего путешествия, перед нами должно было находиться обширное водное пространство, которое Свердруп назвал «морем Кронпринца Густава». Однако сильное приливное течение может существовать только в не слишком широком проливе, а потому приходилось признать, что «море Кронпринца Густава» не существует в том виде, который предполагался Свердрупом. Наибольшая глубина, обнаруженная здесь нашими промерами, достигала примерно 400 м, что могло иметь место как в открытом море, так и в устье пролива.
Открытие земли, которую еще не видел ни один человеческий глаз, я всегда считал почти что самым торжественным моментом, какой только можно себе представить. Не могу утверждать, что я привык к подобному переживанию и совершенно не чувствую сопряженного с ним трепета восторга. Открытие новых земель продолжает оставаться моей самой заветной мечтой. Однако ощущение, уже испытанное раньше, никогда больше не может быть воспроизведено с такой же силой. Когда течение стало указывать нам на присутствие неведомой суши, мои спутники, по-видимому, были этим взволнованы гораздо больше, чем я. Во всяком случае, они пользовались каждым предлогом, чтобы влезать на самые высокие торосы. Я охотно предоставил моим товарищам заниматься этим делом без меня, так как, во-первых, лазание все еще было бы опасным для моей больной ноги, а во-вторых, я не хотел лишить их удовольствия увидеть первыми новую землю.
Утром 12 июня Нойс заявил, что видел землю с вершины одного особенно высокого тороса. Когда я влез на торос и не обнаружил ничего похожего на землю, Нойс заявил, что она уже скрылась за надвинувшимся туманом. В этот день, из-за тумана и неровности льда, мы прошли только 5 миль. Перед самым ночлегом Чарли сообщил, что видел землю в течение короткого промежутка времени, когда завеса тумана приподнялась. Но проверить этого не удалось, так как туман снова опустился.
Следующее утро было сравнительно ясным. Когда мы прошли еще 5 миль на северо-восток, я разглядел с вершины тороса самую несомненную землю. Вследствие неровности льда мы добрались до нее лишь через сутки, 15 июня. Так как Чарли, по-видимому, был первым, действительно увидевшим ее, то я решил, что с него довольно чести и предоставил Нойсу первым ступить на берег. Возле побережья мы видели тюленя, но даже не пытались добыть его: всех интересовала только земля.
Когда мы впервые открыли эту новую землю, ее с трудом можно было различить на фоне облачного неба. Она обладала очень своеобразным, плавным и овальным контуром, какого мне еще ни разу не случалось видеть ни на одной суше; самая возвышенная часть была покрыта снегом. У меня возникло предположение, что там мог находиться ледник. Это меня очень заинтересовало, так как до сих пор я был знаком лишь с ледниками Скалистых гор (в США) и Швейцарии, но еще никогда не видел ни одного арктического ледника. Но я все еще не мог ходить на далекие расстояния, а потому попросил Нойса пройти как можно дальше вглубь суши; тем временем Чарли обследовал на небольшом протяжении побережье, а затем помог мне произвести определение долготы.
Пройдя несколько миль вглубь суши, Нойс вернулся; но из его рассказа о виденном нельзя было выяснить, существует ли предполагаемый мною ледник. Нойс вообще никогда прежде не видел ледников и воображал, что их поверхность должна состоять из блестящего льда или, по крайней мере, хоть из какого-нибудь льда. Найдя лишь поверхность, покрытую снегом, Нойс решил, что ледника здесь нет, он даже не мог сказать, что было под этим снегом, — лед или земля; определенно наблюдалось лишь необычное для арктической суши отсутствие растительности: разгребая снег ногой, Нойс не нашел травы.
В тот же день мы соорудили знак, состоявший из груды камней высотой около метра и отчетливо выделявшийся на фоне неба. В верхушку этой груды был воткнут Т-образный кусок дерева, а между верхними камнями мы поместили в пустой жестянке из-под сгущенного молока, вложенной в более крупную жестянку из-под какао, документ следующего содержания:
