Я дал им щедрые чаевые. Меня снедало любопытство, что же мне прислал мой крестный (человек, совершенно не похожий на меня, – человек политики и активной жизненной позиции, – он часто путал меня с другими своими крестниками, а крестил он, как через много лет подтвердила моя крестная – больше пятидесяти детей. Но я так никогда и не узнал, какое место занимал в этом длинном списке).
«Он, должно быть, прислал настенные часы», – подумал я и меланхолично улыбнулся, ибо это напомнило о неумолимом течении времени и было мне не по нраву.
Наконец я осторожно открыл ящик и с большим удивлением увидел, как бурая медведица высовывает оттуда свою огромную голову. Прежде чем я успел отскочить, она упала в мои объятья и прошептала мне на ухо:
– Я буду послушной. Только оставь меня. Я не буду ни вонять, ни гадить. Не отсылай меня назад, не прогоняй меня, прошу тебя.
В доме, где он сидит и пишет, есть деревянная клетка с глазом внутри. Он голубой и печальный, сделан на заказ в больнице Сингру мастерами, которые снимают гипсовые слепки с видоизмененных лиц и разукрашивают их.
Он увидел это во сне и описал всю сцену в одном из своих прозаических текстов. Кратком, лаконичном и неоднозначном. Именно это, кстати, и является «фирменным знаком» его письма.
«Не ищите часов, их нет, ведь, как я вам объяснил, мы сейчас в глубокой пещере. Но есть тот большой глаз в плетеной клетке и мое сердце, отбивающее часы и ведущее вас во тьме» («Тайник», 1959 г).
Е. Х. Гонатас (именно так он подписывается) – культовая личность. Шесть маленьких книжек за 50 лет, пять переводов, несколько комментариев в отдельных изданиях. Но тем не менее речь идет об одном из важнейших современных греческих писателей. О неподражаемом мыслителе, у которого даже есть свои преданные поклонники.
Интервью он никогда не давал, телефон не берет, избегает любых социальных или прочих проявлений, а в печать несколько лет назад просочилась всего лишь одна его фотография. Странный человек, настоящий дикий зверь, его нигде нельзя увидеть. Он не терпит городского гомона, живет уединенно в Кифисии, обратившись вовнутрь, к своим онтологическим вопросам, а не к облакам, не к чему-то, отдаленному от реальности, не к какой-то башне из слоновой кости. «Я за всем слежу, я обо всем знаю, – хвастается он. И тут же добавляет: – Я люблю людей, но… на расстоянии». А каков результат? Его поклонники соревнуются в том, кто сможет снискать его доверие, и то же самое происходит с его переводчиками и исследователями. Издатели знают, что он не расстается с Эмилиосом Каликацосом и его художественным издательством „Стигми“, а соседи его любят, даже не зная, что он писатель, любят за его непосредственность и улыбку. Любят настолько, что фармацевт позволяет ему самому копаться в своих лекарствах.
Для своих сочинений он ищет не публику, а читателей. Личное общение с каждым – отметает любой намек на массовость. До 1976 г., когда Энгонопулос сделал его более известным, Гонатас печатал книги за свой счет. Сегодня он просто отказывается получать деньги за права на свои произведения…
Литературная тусовка хороших и признанных чувствует себя в его обществе неудобно, растерянно и совершенно не ищет его компании. Гонатас – это не Элитис, Анагностакис или Сахтурис (они, конечно, тоже живут вдали от света). Он ярый, воинствующий противник серьезнообразности и подражаний, он не полезет за словом в карман и очень строг, поскольку он глубоко образован, начитан и строг к себе. Но вместе с тем, вот он – на самой грани, и это его, конечно, совершенно не волнует. И сам он, впрочем, испытывает слабость к таким недооцененным писателям (или произведениям). Именно их он отыскивает, их переводит и именно их глубочайшую красоту стремится показать.
В его собственных произведениях появляются люди, которые пытаются взвесить свою голову, ревизоры садов и ежики, которые надеются, что когда-нибудь заполнят собой квадратный горшок, даже если им придется сменить форму, птицы, пение которых можно слушать, в то время как их самих не (?) существует… Гонатас стремится создать не характеры, но душевные состояния и атмосферу. И через притчи, через абсурдные и сновиденческие сцены, вооружившись чудесным и необычным, простым слогом и четкими картинками, он передает свое метафизическое беспокойство о свободе.
«Я не литератор. Я художник, – настаивает Е. Х. Гонатас. – „Литератор“ – это что-то ограниченное, учительское, филологическое. Но я и не „поэт“, хоть меня так и называют. Правда, у меня есть поэтическое сознание». И он спешит разрушить еще одно предубеждение: «Создалось мнение, поскольку я заперся здесь и кажется, что мой разум где-то далеко отсюда, что я живу в „башне из слоновой кости“. Неверно. Я работаю с пятнадцати лет, и у меня большой жизненный опыт. Поэтому и единственная философия, которую я воспринимаю, это философия опыта. А не системы. Я не теоретик. Я работаю с образами, инстинктами, порывами».
