Интересно, что Е. Х. Гонатас многие годы работал адвокатом и юридическим консультантом крупных компаний, его специализацией были налоги: «Я отсудил миллионы налогов у государства, потому что я был въедливым», – но когда нужно было выступать в суде, у него начинал заплетаться язык.
Как это все переносится на его писательскую природу? Он сам раскрывает секрет: «Мои мысли скачут в головокружительном галопе, а перо впопыхах пытается поспеть. У меня есть онтологическая тревога, великое беспокойство, которое я пытаюсь утихомирить с помощью письма, а длинные фразы, которые я леплю, думаю, помогают побороть это беспокойство. Я не пессимист. Я оптимистичный пессимист».
Темперамент же у Гонатаса такой, что не позволяет ему иметь хорошие связи в литературных кругах. «Я бы не хотел, чтобы мое искусство стало профессией, – поясняет он, – и поэтому зол. Я бы никогда не смог преклоняться перед людьми, которых я не ценю. Я терпеть не могу базар в искусстве и взаимную ненависть. Я ненавижу любую ложь и самоуверенность, граничащую с высокомерием. Мне неприятна напускная важность писателей, и я думаю, что у нас слишком много филологии. Мне не нравятся невнятные высказывания и ошметки мнений. Мне вообще не нравится мозг в литературе. Мне хочется чего-то осязаемого, ясного».
При встрече он говорит о Чехове, Пападиамантисе, о маленьких рассказах Германа Мелвилла, «который не такой „металлический“, как Кафка, потому что у него встречаются и трогательные моменты, элементы человечности». Но останавливается он и на словах мудрого индийского царя Бхартрихари (56 г. до Р. Х.), в переводе Димитриса Галаноса, выполненном с санскрита в 1845 г., а потом перечисляет и добродетели Раймонда Карвера. Он испытывает слабость к маленьким текстам и к сильным образам. Недолюбливает «карьерных писателей» и обожает тех, кто заботится о выразительных средствах и о форме.
«Кратко говори да ясно – дело сладится прекрасно». Это его любимая поговорка о лаконичности письма.
«У меня в голове есть тысячи страниц, а пишу я одну. Потому что уверен: чем меньше пишешь, тем выше шанс сказать нечто большее, – объясняет он. – Ты в любом случае всегда выражаешься отрывками и на тысяче страниц опять же не сможешь высказать все. Большую роль, конечно, играет и эпоха. Возможно, я пошел по этому пути, поскольку работал, у меня не было времени сочинять большие куски. Но мне нравятся маленькие тексты, потому что они могут быть многозначны. В этом секрет. Я ищу именно это, неоднозначное. И именно так, на уровне подсознания, и сделаны все эти тексты, с тем чтобы они могли означать много вещей одновременно на разных уровнях, приобретать разный смысл для каждого читателя. Мы не можем сегодня писать так, как писали раньше. Поэтому, как я говорю, важна и эпоха. Язык эпохи подсказывает слова».
Е. Х. Гонатас не верит в будущее романа. Только в роман, «который нацелен на развлечение», он верит. «И я отношусь к нему со всем уважением. Я обожаю, например, детективы, мне нравится Брэдбери и еще кое-кто из научной фантастики, и я считаю, что и в этой категории романов есть „великие“».
А его собственные тексты действительно уникальны. Истоки творчества Гонатаса – в сюрреализме, он сочетает размышление и сон, он следует за ассоциациями и не боится абсурда. Для тех, кто неверно его понимает – а их много, – он объясняет:
«Сон – это реальность с обратной стороны. Я не создаю сны, я не „снотворец“. Все, о чем я пишу, было пережито, а фантастические элементы, которые видны в моем творчестве, по существу являются абсурдом, они связаны с амбивалентностью реальности.
Мне неинтересно выдумывать истории, которые ни на что не опираются, потому что искусство должно отражать реальность. Мне неинтересно и записывать сны. К тому же, чтобы сон стал литературой, нужно его обработать. И эта обработка позволяет мне называть свои тексты un p’tit rien philosophique (
Но почему же он написал так мало произведений?
«Мне очень трудно дается писательство. Белый лист меня ужасает, и я откладываю его, пока могу, – объясняет он. – Да еще и любопытство меня гложет, так что я отвлекаюсь. Ну и потом нельзя же писать постоянно, потому что этот писательский жанр меня опустошает». Гонатас не признает, что ему мешали творить женщины и влюбленности, потому что «любовь, она же тоже – творчество». И добавляет, что у него есть много неопубликованных текстов в ящике стола, «но они не выражают» его.
Во всяком случае, факт остается фактом – круг не замкнулся, и есть еще материал в закромах.
