Скульптор резко тянет меня за плечо. «Уходим», – говорит он мне в ухо и показывает, что в глубине алтаря, в светлом просвете под дверью, пара нор. Кто-то ходит позади легкими шагами. Мы быстро спускаемся по лестнице, но не успеваем дойти до последней ступени, как какой-то мужчина молнией перемахивает через перила и набрасывается на нас. Мы сражаемся в полутьме. Незнакомец очень силен, и я не могу разглядеть его лица. С большим трудом мне удается с ним справиться, схватив за волосы. С изумлением я вижу, что держу маленького ребенка. Я сбрасываю его на землю, и он разбивается о плитку, как деревянный истукан, капая чернилами. «Вот такой младенец-Геракл, из дерева, без души!» – думаю я, наблюдая, как он катится кубарем по наклонной. Сейчас хорошо видно, что у меня в руках была перьевая ручка, она катится, катится все быстрее по плитке, перекатывается через порог и исчезает во тьме улицы.
Афины, Кифисия, более сорока пяти лет назад. Напротив дома моей мамы бакалейная лавка с винным кабачком внутри. Я захожу в магазин через боковую дверь, снимаю пальто – потому что мне очень жарко – и кладу его на стул. Затем, молча поприветствовав жестом двух завсегдатаев, сидящих за столом с клетчатой скатертью (один из них может быть и хозяином магазина), выхожу через главную входную дверь в узкий проулок между нашим домом и домом Серафима (соседа, пенсионера, бывшего завхоза Афинского университета), он по вечерам выходит набрать воды в арыке, проходящем по улице Ахарнон, чтобы полить свой огород.
Облокотившись спиной на дом Серафима, Фотиния сидит с вытянутыми ногами, а перед ней лежу на земле я. Фотиния делает мне операцию. Белый экран скрывает от меня вид моего живота. Она внимательно перебирает мои кишки, но мне совсем не больно, несмотря на то, что я не сплю и все чувствую. В какой-то момент я вспоминаю, что в карман пальто, оставленного в бакалейной лавке, я засунул пачку денег, все мое состояние. Обеспокоенный их судьбой, я вскакиваю и, держа экран перед своим развороченным животом, тороплюсь, перебегая улочку, чтобы поскорее зайти в магазин напротив. Мое пальто там, где я его оставил, но его карманы оттопырены, зияют, разинув пасть, а один вообще вывернут наизнанку. Я засовываю руку внутрь. Деньги на месте, в сохранности. Я беру пальто в одну руку, другой по-прежнему прикрывая живот, прохожу второй раз мимо двух завсегдатаев, все еще сидящих за столом. Снова здороваюсь с ними кивком головы, выхожу через входную дверь. И возвращаюсь к Фотинии, которая ждала меня, чтобы продолжить операцию.
В центре города только что закончился праздник. Один за другим гаснут огни на магазинных вывесках. Темнота начинает сгущаться, и последние запоздалые завсегдатаи маленькими компаниями и поодиночке, подняв воротники своих пальто, выходят из распахнутых дверей. В пивной, уже совсем опустевшей, я могу разглядеть сквозь стекло уборщицу с метлой, готовую приняться за работу.
Я сажусь в трамвай, но быстро понимаю, что трамвай не довезет меня до дома. Примерно через пятнадцать минут пути я выхожу. В незнакомом квартале, где я очутился, моя задача не выпускать из виду центральную улицу, которую я все еще могу разглядеть позади невысоких холмов, она то и дело освещается автомобильными фарами.
Я иду и все больше запутываюсь в дедаловых лабиринтах узких улиц этого пригорода. Из деревянной дворовой калитки выходит компания: учитель со своими учениками.
Может, они будут мне полезны, помогут мне сориентироваться. Остановить, что ли, одного из них и спросить? Но нет – как в первой, так и в этой моей второй жизни я отказываюсь от содействия других людей.
Дальняя улица становится все дальше, и я уже с трудом ее различаю. Да и сам я устал. Силы меня оставили. Получится ли у меня добраться? Был бы у меня хоть какой-то способ сообщить матери, чтобы не волновалась. Я представляю, как она часы напролет стоит у окна и ждет меня, а к ее взмокшему лбу прилипли волосы. «Мамочка моя, – сказал бы я, – не расстраивайся. У меня все хорошо. Этот вечер тоже выдался плохим, но ничего, все пройдет. Я немного задержусь, но приду».
Я весел, как зяблик, поющий на ветке. Если бы я мог пропеть свою радость! Но чему я рад? Вчера вечером я ехал на пароходе «Антилопа». Темнота на палубе развернула вокруг меня свои тени, а свисавшие с крыши желтые раздутые фонари изредка с большим трудом пытались их разогнать.
Матрос, проверив мой билет, говорит: «Дядя, ты не на свое место сел». Берет меня за руку и, проведя через дверцу, спускает вниз, в столовую. «Вот твое место, ты за него заплатил». Зал озарен огнями, он роскошный, с мягкими креслами и скамьями, обитыми красным бархатом, и под завязку набит народом.
Но здесь мне совершенно не нравится. Дым сигарет меня душит. Пассажиры покрикивают. Из расстроенной пианолы доносится очень громкая музыка.
«Нет. Я не останусь здесь ни минуты. Я хочу вернуться на палубу. Где ты, матрос? Отведи меня назад».
