– О! Он сразу же меня отпустил, – возразила Элизабет. – Я сказала: «Это смешно», – и он отпустил.
Тогда она испытала что-то вроде разочарования, но даже если бы он продолжал сжимать, сжимать так, что она упала бы, то это все равно не было бы настоящим преступлением; так, всего лишь неловкий случай. Никогда, никогда и ничего с ней не происходило по-настоящему.
– И это из любви к пацифизму он хотел убить тебя? – спросила Франсуаза.
– Я возмутила его, сказав, что война – единственный способ выбраться из той мерзости, в которой мы живем, – заявила Элизабет.
– Я отчасти вроде него, – призналась Франсуаза. – Боюсь, как бы средство не было хуже зла.
– А почему? – сказала Элизабет.
Она пожала плечами. Война. Почему все так боятся ее? Это, по крайней мере, что-то твердое, как камень, это не размякает в руках, словно муляж из папье-маше. Наконец что-то реальное; станут возможны настоящие действия. Можно устроить, например, революцию. На всякий случай она начала учить русский язык. Возможно, она наконец сможет проявить себя; возможно, до тех пор обстоятельства были слишком ничтожны для нее.
Подошел Пьер.
– Ты совершенно уверена, что война приведет к революции? – спросил он. – И даже тогда, не думаешь ли ты, что это дорого обойдется?
– Дело в том, что она фанатичка, – с ласковой улыбкой сказала Франсуаза. – Чтобы послужить делу, она предаст Европу огню и мечу.
Элизабет улыбнулась, скромно сказав:
– Фанатичка… – Улыбка ее сразу угасла. Наверняка их не обмануть; они знали: внутри у нее полная пустота, убежденности ни в чем, кроме слов, но и тут тоже ложь и комедия.
– Фанатичка! – повторила она, разражаясь пронзительным смехом. – Вот так открытие.
– Что с тобой? – смущенно спросил Пьер.
– Ничего, – ответила Элизабет. Она умолкла. Она зашла слишком далеко. Я зашла слишком далеко – сказала она себе. – Слишком далеко. Но тогда, значит, циничное отвращение перед собственным персонажем, это тоже было нарочно? И презрение к этому отвращению, которое она как раз себе придумывала, не было ли и оно тоже комедией? А само сомнение в этом презрении… Это приводило в ужас: если стремишься быть искренним, значит, не можешь уже остановиться?
– Мы хотим с тобой проститься, – сказала Франсуаза. – Нам надо идти.
Элизабет вздрогнула. Все трое стояли напротив нее и, казалось, чувствовали себя очень неловко. Должно быть, во время молчания у нее был весьма странный вид.
– До свидания, на днях я зайду в театр, – сказала она, провожая их до двери. Вернувшись в мастерскую, она подошла к столу, налила себе большой стакан водки и залпом выпила его. А если бы она продолжала смеяться? Если бы она крикнула им: «Я знаю, что вы знаете». Они были бы удивлены. Но только зачем? Слезы, возмущение – это была бы еще одна комедия, более утомительная и такая же бесполезная. Выбраться из этого не было никакой возможности: ни в одной точке мира, ни даже в ней самой для нее не было припасено никакой истины.
Элизабет взглянула на грязные тарелки, на пустые стаканы, на полную окурков пепельницу. Не всегда же им торжествовать, что-то, наверное, можно сделать. Что-то, в чем будет замешан Жербер. Она присела на край дивана. Ей вспомнились перламутровые щеки и белокурые волосы Ксавьер, и еще блаженная улыбка Пьера, когда он танцевал с ней. Все это вихрем пронеслось у нее в голове, но завтра она сумеет навести порядок в своих мыслях. Что-то надо совершить, какой-нибудь подлинный поступок, который заставит лить настоящие слезы. В эту минуту она, возможно, почувствует, что тоже действительно жила. Значит, гастроли не состоятся, пьесу Клода поставят. Значит…
– Я пьяна, – прошептала она.
Оставалось только заснуть и дождаться утра.
– Два черных, один со сливками и круассаны, – заказал Пьер. Он улыбнулся Ксавьер: – Вы не слишком устали?
– Развлекаясь, я никогда не устаю, – сказала Ксавьер. Она поставила перед собой пакет с розовыми креветками, двумя огромными бананами и тремя сырыми артишоками. По возвращении от Элизабет никому не захотелось идти спать. На улице Монторгёй они съели луковый суп и прогулялись по Центральному рынку, очаровавшему Ксавьер.
– До чего в такое время приятно в «Доме», – сказала Франсуаза.
В кафе было почти пусто; стоя на коленях, мужчина в комбинезоне протирал мыльный пол, распространявший запах стирки. Когда официант ставил заказанное на столик, одна высокая американка в вечернем платье запустила ему в голову бумажным шариком.
– Она неплохо держится, – с улыбкой заметил он.
– Это прекрасно – пьяная американка, – убежденно сказала Ксавьер. – Они единственные, кто может напиваться до смерти и не превращаться сразу в отбросы.
Взяв два кусочка сахара, она подержала их на весу над своим стаканом и уронила в кофе.
– Что вы делаете, бедняжка, – сказал Пьер, – вы не сможете его пить.
– Но я нарочно, это чтобы было не так вредно, – сказала Ксавьер, с осуждающим видом взглянув на Франсуазу с Пьером. – Вы не отдаете себе отчета, вы травите себя своим кофе.
– Говорите что хотите, – весело отозвалась Франсуаза. – Вы сами поите нас чаем, а это еще хуже!
