– Да, но я-то со знанием дела, – тряхнув головой, возразила Ксавьер. – А вы, вы пьете, не отдавая себе отчета, как сыворотку.
Вид у нее был посвежевший, волосы блестели, глаза сияли, как эмаль. Франсуаза заметила, что светлую радужную оболочку ее глаз окружал темно-синий цвет. Лицо Ксавьер таило в себе бесконечные открытия. Да и сама она была непрерывной новизной.
– Послушайте их, – сказал Пьер.
У окна тихонько шепталась какая-то пара; молодая женщина кокетливо трогала свои забранные в сетку черные волосы.
– Вот так, – говорила она, – никто никогда не видел моих волос, они только мои.
– Ах уж эти простушки, – с презрительной миной сказала Ксавьер. – Им приходится придумывать себе что-то ценное, какими ничтожными они должны себя ощущать.
– Верно, – согласилась Франсуаза. – Эта бережет свои волосы, Элуа – свою девственность, а Канзетти – свое искусство. Это позволяет им не обращать внимания на все остальное.
Ксавьер едва заметно улыбнулась, и Франсуаза не без зависти уловила эту улыбку; какая, должно быть, это сила – чувствовать себя столь бесценной для себя самой.
Уже довольно долго Пьер разглядывал дно своего стакана, мускулы его обмякли, глаза были мутными, и мучительная тупость преобразила его черты.
– Вам так и не стало лучше? – спросила Ксавьер.
– Нет, – отвечал Пьер, – нет. Бедному Пьеру не стало лучше.
Они начали эту игру еще в такси; Франсуаза всегда потешалась, глядя, как Пьер импровизирует сцены, но себе отводила лишь второстепенные роли.
– Пьер не бедный, Пьер прекрасно себя чувствует, – с ласковой настойчивостью говорила Ксавьер, почти вплотную приблизив к Пьеру лицо, на котором читалась угроза.
– Ведь с вами все хорошо?
– Да, мне хорошо, – поспешно ответил Пьер.
– Тогда улыбнитесь, – сказала Ксавьер.
Губы Пьера сплющились и растянулись почти до ушей, вместе с тем взгляд его стал испуганным, вокруг улыбки корчилось лицо мученика. Это поразительно, что он мог делать со своим лицом. Внезапно пружина как будто лопнула, и улыбка вновь преобразилась в плачущую мину. Ксавьер задохнулась от смеха, потом с важностью гипнотизера снизу вверх провела рукой перед лицом Пьера. Снова появилась улыбка; с мрачным видом Пьер провел сверху вниз пальцем перед губами, и улыбка исчезла. Ксавьер смеялась до слез.
– Каким именно методом пользуетесь вы, мадемуазель? – спросила Франсуаза.
– Своим собственным, – скромно отвечала Ксавьер. – Смесь внушения, устрашения и убеждения.
– И вы добиваетесь хороших результатов?
– Поразительных! – заявила Ксавьер. – Если бы вы знали, в каком состоянии он был, когда я взяла его в руки.
– Это верно, всегда нужно учитывать исходную точку, – заметила Франсуаза. – Больной выглядел скверно. Он с жадностью хватал губами табак прямо из трубки, словно осел из своей кормушки, глаза у него были выпучены, и он действительно жевал табак.
– Великий боже, – с ужасом произнесла Ксавьер и продолжала поучительным тоном: – Послушайте, есть можно только то, что съедобно, табак несъедобен, значит, вы совершаете ошибку, поедая табак.
Покорно выслушав ее, Пьер снова начал есть из трубки.
– Это вкусно, – проникновенным тоном заявил он.
– Надо испробовать психоанализ, – предложила Франсуаза. – А не бил ли его в детстве отец веткой бузины?
– При чем тут это? – спросила Ксавьер.
– Он ест табак, чтобы стереть память об ударах, – отвечала Франсуаза. – Табак – то же, что сердцевина бузины, это символическое уподобление, вот он и уничтожает его.
Лицо Пьера угрожающе изменилось: оно страшно покраснело, щеки надулись, глаза налились кровью.
– Теперь уже совсем невкусно, – сердито произнес он.
– Оставьте это. – Ксавьер взяла из его рук трубку.
– Ох! – Пьер взглянул на свои пустые руки. – Ох! – протяжно простонал он и всхлипнул, по щекам его внезапно полились слезы. – Ох, я такой несчастный!
– Вы пугаете меня, – сказала Ксавьер. – Прекратите.
– Ох! Я такой несчастный, – повторил Пьер. С ужасающе детским выражением лица он плакал горючими слезами.
– Перестаньте, – повторила Ксавьер. Ее черты исказились от страха. Рассмеявшись, Пьер вытер глаза.
– Каким бы поэтичным идиотом ты мог быть, – сказала Франсуаза. – Можно было бы горячо полюбить идиота с подобным лицом.
– Не все еще потеряно, – заметил Пьер.
– А в театре никогда не бывает роли идиота? – спросила Ксавьер.
– Одну такую я знаю, великолепную, в пьесе Валье-Инклана[7], но это немая роль, – ответил Пьер.
– Жаль, – с насмешливым и нежным видом сказала Ксавьер.
– Элизабет опять донимала тебя с пьесой Клода? – спросила Франсуаза. – Я поняла, что ты отбился, сказав, что следующей зимой мы уедем на гастроли.
– Да, – с задумчивым видом отвечал Пьер, мешая ложкой оставшийся кофе. – А почему ты, в сущности, противишься этому проекту? – спросил он. – Если мы не совершим это путешествие на будущий год, то, боюсь, нам никогда уже его не осуществить.
Франсуаза ощутила досаду, но до того незначительную, что была этим чуть ли не удивлена. Она все воспринимала приглушенно и смягченно, словно укол кокаина притупил чувствительность ее души.
– Но пьеса тоже рискует никогда не быть сыгранной, – заметила она.
