Спрыгнув с табурета, он надел плащ. Отказавшись от стариковских теплых шарфов, он стал выглядеть таким молодым и веселым. Франсуаза ощутила порыв нежности к нему, но то была нежность столь же одинокая, как и обида; он улыбался, и эта застывшая улыбка не смешивалась с порывами ее сердца.
– Завтра утром в десять часов в «Доме», – сказал Пьер.
– Договорились, до завтрашнего утра, – ответила Франсуаза. Она равнодушно пожала его руку, а потом увидела, как та сжимается на руке Ксавьер, и по улыбке Ксавьер поняла, что пожатие его пальцев было лаской.
Пьер удалился. Ксавьер повернулась к Франсуазе. Мысли у нее в голове… легко сказать, но Франсуаза не верила тому, что сама говорила, это было всего лишь притворством. Магическое слово – надо было, чтобы оно вырвалось из глубины ее души, но ее душа совсем оцепенела. Пагубный туман окутал мир, он отравлял шумы и огни, он пронизывал Франсуазу до мозга костей. Оставалось ждать, пока он рассеется сам собой; ждать, и подстерегать, и мерзко страдать.
– Что вы хотите делать? – спросила она.
– Все, что вы хотите, – с очаровательной улыбкой ответила Ксавьер.
– Вы предпочитаете прогуляться или пойдем куда-нибудь?
Ксавьер заколебалась, должно быть у нее была вполне определенная мысль.
– Что вы скажете, если нам заглянуть на негритянский бал? – сказала она.
– Отличная идея, – ответила Франсуаза, – мы не были там целую вечность.
Они вышли из ресторана, и Франсуаза взяла Ксавьер за руку. Ксавьер предлагала торжественный выход: когда ей хотелось выразить Франсуазе свою привязанность особенным образом, она охотно приглашала ее танцевать. Возможно также, ей просто самой хотелось пойти на негритянский бал.
– Пройдемся немного? – спросила Франсуаза.
– Да, пойдем по бульвару Монпарнас, – сказала Ксавьер, высвободив свою руку. – Лучше я возьму вас за руку, – объяснила она.
Франсуаза покорно подчинилась, и, когда Ксавьер коснулась ее пальцев, она ласково пожала их. Рука в мягкой лайковой перчатке с нежным доверием отдалась ей. В душе Франсуазы поднималась заря счастья, однако она еще не знала, надо ли и правда этому верить.
– Посмотрите, вон прекрасная брюнетка со своим силачом, – сказала Ксавьер.
Те держались за руки; голова борца едва возвышалась над огромными плечами, женщина громко смеялась.
– Я начинаю здесь чувствовать, что я у себя, – сказала Ксавьер, бросив довольный взгляд на террасу «Дома».
– На это у вас ушло немало времени, – заметила Франсуаза.
Ксавьер вздохнула:
– Ах! Как только вспомню старые вечерние улицы Руана вокруг собора, сердце у меня разрывается!
– Когда вы там находились, вам это не слишком нравилось, – возразила Франсуаза.
– Это было так поэтично, – сказала Ксавьер.
– Вы вернетесь повидать свою семью? – спросила Франсуаза.
– Обязательно, я очень рассчитываю поехать туда этим летом, – отвечала Ксавьер.
Тетя писала ей каждую неделю; в конце концов, они всё приняли гораздо лучше, чем можно было надеяться.
Внезапно углы ее рта опустились, и она стала похожа на немолодую много повидавшую женщину.
– В то время я умела жить, это потрясающе, как я могла все чувствовать.
Сожаления Ксавьер всегда таили какой-то упрек; Франсуаза перешла к обороне.
– Однако я помню, как уже тогда вы жаловались, что очерствели, – заметила она.
– Это было не так, как теперь, – тихо ответила Ксавьер и, опустив голову, прошептала: – Теперь я растворилась.
Прежде чем Франсуаза успела ответить, она радостно сжала ее руку.
– А что, если вам купить одну из этих прекрасных карамелек, – сказала она, остановившись перед розовым магазином, сверкающим, как крестильная коробка.
За стеклом медленно крутился большой деревянный поднос, предлагая алчущим взглядам финики с начинкой, засахаренные орехи, шоколадные трюфели.
– Купите себе что-нибудь, – настаивала Ксавьер.
– Ради прекрасного торжественного вечера не стоит отворачиваться, как в тот раз, – сказала Франсуаза.
– О! Одна или две карамельки – это не страшно, – отозвалась Ксавьер. – Она улыбнулась. – Эта лавка такая красочная. Мне кажется, я вхожу в мультипликацию.
Франсуаза открыла дверь.
– А вы ничего не хотите? – спросила она.
– Хочу рахат-лукум, – сказала Ксавьер. Она с восторженным видом разглядывала конфеты. – А если взять еще и это? – предложила она, показывая на тоненькие леденцы, завернутые в шелковистую бумагу. – У них такое красивое название.
– Две карамели, один рахат-лукум и четверть фунта пальчиков феи.
Продавщица сложила конфеты в пакет из тисненой бумаги, закрывавшийся розовым шнурком.
– Я готова покупать конфеты хотя бы ради пакета, – сказала Ксавьер. – Можно подумать, это кошель. У меня их уже с полдюжины, – с гордостью добавила она.
Она протянула карамель Франсуазе и сама откусила от желатинового кусочка.
– Мы похожи на двух старушек, которые радуют себя лакомствами, – заметила Франсуаза, – это стыдно.
– Когда нам будет восемьдесят лет, мы, семеня, потащимся в кондитерскую и перед витриной часа два будем с пеной у рта спорить о запахе рахат-лукума, – сказала Ксавьер. – Люди из квартала станут показывать на нас пальцами.
