– Во всяком случае, я предпочла бы, – сказала Ксавьер и добавила с усталым, отсутствующим видом: – К тому же есть и другие способы, всегда можно дезертировать.
– Знаете, это не так легко, – заметил Пьер.
Взгляд Ксавьер смягчился, она вкрадчиво улыбнулась Пьеру.
– Вы сделали бы это, будь такая возможность? – спросила она.
– Нет, – отвечал Пьер, – по тысяче причин. Прежде всего пришлось бы навсегда отказаться вернуться во Францию, а тут мой театр, моя публика, тут мое творчество имеет смысл и шансы оставить свой след.
Ксавьер вздохнула.
– И то правда, – сказала она с опечаленным и разочарованным видом. – Вы тащите за собой столько старого хлама.
Франсуаза вздрогнула – фразы Ксавьер всегда имели двойной смысл. А не относила ли она и Франсуазу к старому хламу? Не упрекала ли она Пьера в том, что тот хранит любовь к ней? Порой Франсуаза замечала внезапно наступавшее молчание, если ей случалось нарушить их уединенный разговор, или недолгую угрюмость, если Пьер немного отвлекался от Ксавьер. Обычно она не обращала на это внимания, однако сегодня это казалось очевидным: Ксавьер хотелось бы чувствовать Пьера свободным, хотелось, чтобы он один был с ней.
– Этот старый хлам, – сказал Пьер, – да это же я сам. Нельзя отделить человека от того, что он чувствует и что любит, от жизни, которую он себе построил.
Глаза Ксавьер сверкнули.
– А вот я, – начала она с несколько театральной дрожью, – я уехала бы куда угодно и когда угодно. Нельзя зависеть от какой-то страны, от какого-то ремесла; ни от кого и ни от чего, – порывисто закончила она.
– Но вы просто не понимаете: то, что ты делаешь, и кто ты есть, – это одно целое, – возразил Пьер.
– Все зависит от того, кто ты, – заявила Ксавьер с вызывающе задушевной улыбкой; она ничего не делала, и она была Ксавьер; она была ею несокрушимым образом.
Помолчав немного, Ксавьер произнесла с исполненной ненависти скромностью:
– Разумеется, в таких вопросах вы разбираетесь лучше меня.
– Однако вы полагаете, что небольшое количество здравого смысла стоит больше, чем все это знание? – весело сказал Пьер. – Почему вдруг вы начали нас ненавидеть?
– Я вас? – удивилась Ксавьер.
Она широко раскрыла большие простодушные глаза, но губы ее оставались судорожно сжатыми.
– Надо, чтобы я сошла с ума.
– Вас раздосадовало, что мы опять заговорили о войне, в то время как строили такие увлекательные планы?
– У вас полное право говорить о том, что вам нравится, – заметила Ксавьер.
– Вы думаете, что мы забавляемся, попусту воображая ужасы, – продолжил Пьер, – но уверяю вас, это не так. Ситуация заслуживает того, чтобы ее рассмотреть. Ход событий – это важно и для нас, и для вас.
– Я прекрасно знаю, – немного смущенно ответила Ксавьер. – Но какая польза говорить об этом?
– Чтобы ко всему быть готовым, – сказал Пьер. Он улыбнулся. – Это не буржуазная предусмотрительность. Но если вы действительно страшитесь быть раздавленной в мире, если не хотите стать бараном, другого средства нет, кроме как начать вполне ясно обдумывать свое положение.
– Но я ничего в этом не понимаю, – жалобным тоном произнесла Ксавьер.
– Нельзя понять за один день. Прежде всего вам следовало бы заняться чтением газет.
Ксавьер сжала ладонями виски.
– О! Это так скучно! – проговорила она. – Не знаешь, с какого конца за них взяться.
– Верно, – согласилась Франсуаза. – Если вы не в курсе, это от вас ускользнет.
Сердце ее по-прежнему сжималось от боли и гнева; это из ревности Ксавьер ненавидела такие разговоры взрослых людей, в которых она не могла принимать участия. Суть всей этой истории в том, что она не выносила, чтобы в течение какого-то времени внимание Пьера не было обращено исключительно к ней.
– Хорошо, я знаю, что делать, – сказал Пьер. – На днях я сделаю вам пространный доклад о политике и после буду постоянно держать вас в курсе. Знаете, это не так уж сложно.
– Я очень хочу, – обрадовалась Ксавьер. Она наклонилась к Франсуазе и Пьеру. – Вы видели Элуа? Она уселась за столиком у самого входа в надежде выманить у вас на ходу несколько слов.
Элуа как раз макала круассан в кофе со сливками; она была не накрашена и выглядела робкой и одинокой, что не вызывало неприязни.
– Если кто-то, не зная, увидел бы ее вот так, то нашел бы вполне симпатичной, – сказала Франсуаза.
– Я уверена, что она приходит сюда завтракать нарочно, чтобы встретить вас, – заметила Ксавьер.
– Она вполне на это способна, – согласился Пьер.
Кафе понемногу заполнялось. За соседним столиком какая-то женщина писала письма, с затравленным видом поглядывая на кассу; наверно, она опасалась, что ее обнаружит официант и заставит сделать заказ. Но ни один официант не показывался, хотя какой-то господин возле окна настойчиво стучал по столику.
Пьер взглянул на часы:
– Надо возвращаться. Мне еще предстоит множество дел, прежде чем идти на обед к Берже.
– Да, теперь вам надо уходить, и как раз тогда, когда все снова стало хорошо, – с упреком сказала Ксавьер.
– Но все и было хорошо, – возразил Пьер. – Что такое малюсенькая пятиминутная тень по сравнению с этой великой ночью?
