– С тех пор как всемогущий Господь сотворил этот мир, – пафосно начал он, – мир еще не видел таких гнусных и трусливых ублюдков, как вы! И потому вы как никто другие заслуживаете самой ужасной казни, какую только может измыслить человеческий разум. Но я милосерден, а потому обойдусь простым повешеньем. И первым приказываю вздернуть вот этого негодяя!
Повинуясь его приказу, профос схватил несчастного, на которого указал капитан, и поволок его к раскидистому вязу, через толстую ветвь которого была предусмотрительно перекинута веревка. Еще минута, и вокруг тонкой шеи дезертира затянулась петля.
– Вот что, мораванин, – буркнул Кирх, – я сейчас прочту молитву об этой заблудшей душе, а ты по команде выбьешь у него из-под ног скамью.
– Но я не палач! – возмутился Вацлав.
– Хочешь, поменяемся, – пожал плечами профос. – Но учти, если ты худо выбьешь скамью, то бедолага будет мучиться, пока не умрет от удушья. А если неправильно помолишься, то его душа не попадет в чистилище и будет преследовать тебя вечно! Что выберешь?
– Да простит меня всемогущий Господь, но, пожалуй, скамью! Только скажите, как правильно ее выбивать?
– Как можно резче, чтобы сломалась шея и он отошел без мучений.
– Эй, вы там заснули, что ли? – нетерпеливо прикрикнул Штире.
– Сейчас, – ответил ему Кирх и начал молиться.
Закончив, он махнул рукой Попелу, и тот, перекрестившись, ударил ногой по опоре для приговоренного. Несчастный неловко свалился вниз и, несколько раз дернувшись, затих. Тем временем капитан подошел к остальным дезертирам и, окинув взором, от которого у тех застыла кровь в жилах, начал говорить:
– Посмотрите на то, что случилось с этим трусливым ублюдком, и запомните навсегда. Я решил помиловать ваши никчемные жизни, хоть они того и не заслуживают. Но знайте, к следующей вине добавится и эта, и тогда вас даже Господь Бог не спасет, помяните мое слово. А теперь каждому по пятьдесят плетей, чтобы лучше помнили, как вам сегодня повезло. Исполнять!
Это наказание профос выполнил сам, а на долю Вацлава и других солдат досталось лишь привязывать помилованных к скамье и обдавать водой из ведра после окончания экзекуции.
– А у тебя талант к нашему ремеслу, – хмыкнул палач, когда они закончили. – Не желаешь ли стать моим учеником?
– Нет, – помотал головой бывший студент.
– Ну и зря. Профессия как профессия, не хуже других. Ты подумай на досуге.
– Хорошо, подумаю, – махнул головой Вацлав, в надежде что Кирх от него отстанет.
Это движение стало последней каплей, и молодого человека стало рвать желчью, поскольку ничего иного в его желудке не оказалось.
В Священной Римской империи германской нации есть много разных государств. Некоторые из них довольно велики и богаты, другим повезло несколько меньше, а третьи и вовсе настолько крохотны, что и говорить об их государственности можно лишь с усмешкой. Одним из таких карликов было Шверинское епископство, в котором правил, однако, родной брат датского короля Кристиана IV – принц Ульрих.
Избрание его титулярным епископом[85] состоялось лишь по причине покровительства матери – королевы Софии, урожденной принцессы Мекленбург-Гюстровской, сумевшей надавить на своих мекленбургских родственников.
Человеком принц, надо сказать, был пустым и довольно вздорным. В молодости он провел несколько лет в Шотландии, при дворе его сестры Анны, вышедшей замуж за Якова Стюарта. Когда последний стал королем еще и в Англии, принц перебрался в Лондон и в самом скором времени ухитрился поссориться со всеми, от испанского посла до самого короля. Живя на широкую ногу за счет зятя, он ухитрялся вести себя так, будто это Стюарты – его бедные родственники, и стоит ли удивляться, что Ульриху скоро указали на дверь?
Вернувшись в свои владения, не утративший живости характера светский епископ стал участвовать в различных военных авантюрах, одной из которых стала Кальмарская война. В ходе ее он впервые повстречался со своим дальним родственником Иоганном Альбрехтом, уже получившим прозвище Странник. Впрочем, тогда он еще не знал, что перед ним будущий великий герцог Мекленбурга и русский царь.
Напротив, беглый принц, нашедший приют при шведском дворе, не произвел на брата датского короля ни малейшего впечатления. Просто юнец в запыленных и забрызганных кровью доспехах, нагло заявивший его брату Кристиану Четвертому, что сегодня датчане здесь не пройдут, как будто за его спиной стояло десять баталий швейцарцев, а не сброд из вчерашних каторжников!
Увы, оказалось, что этот молокосос слов на ветер не бросает, и дальше враги действительно не прошли. Но что хуже всего, в следующую ночь этот мерзавец со своими висельниками ухитрился пробраться в датский лагерь и устроил резню, при воспоминании о которой у Ульриха до сих пор леденеет спина и становится редким дыхание. Да и мудрено ожидать иного, ибо бородатые варвары, нанятые не иначе как в самой преисподней, вырезали всех в соседнем шатре, лишь по счастливой случайности не добравшись до принца.
