Государство полностью

Разрываясь между рациональной заинтересованностью в том, чтобы продолжать создание «демократических ценностей», к зависимости от которых приучились получатели (и, по крайней мере, продолжать защищать групповые интересы, от поддержки которых государство не может себе позволить отказаться), и столь же рациональной заинтересованностью в том, чтобы реагировать практически противоположными действиями на нарастание пужадизма[255], фрустрации и неуправляемости по сути дела тех же людей и тех же интересов, государство вертится, как уж на сковородке, и объясняет свои непоследовательные движения с помощью непоследовательной риторики. Не зная, на что решиться, и урывками борясь со своей собственной природой, оно сопротивляется собственным попыткам сократить себя.

Для государства, преследующего свои цели, рациональным действием будет соскочить с тренажера «бегущая дорожка», на котором власть полностью расходуется для собственного воспроизводства.

«Выродилось» ли государство Платона на пути от демократии к деспотизму?

Пришло время для того, чтобы потеснее сплести друг с другом некоторые нити наших рассуждений. В зависимости от масштаба и перспективы анализа, государство можно рассматривать с нескольких точек зрения. Первая — считать его неодушевленным инструментом, машиной. У него нет целей и нет воли; цели есть только у людей. Объяснение и предсказание его движений должно быть на следующем шаге связано с теми, кто распоряжается инструментом и двигает рычаги машины. Вторая точка зрения — объединить машину и управляющих ею людей и считать государство живым институтом, который ведет себя так, как будто у него есть собственная воля и единая иерархия целей; как будто оно может выбирать из нескольких альтернатив и при этом придерживается элементарных начал рациональности. В ходе изложения мы придерживались второй точки зрения — не потому, что она более реалистична (ни одна из них не более реалистична, чем другая), а потому, что она представляется наиболее плодотворной с точки зрения получения убедительных логических выводов.

Как только мы решаем, что у государства есть собственные цели и воля, то теории и доктрины, в которых государство служит интересам искателей самовозвышения, как у Гоббса, близоруких охотников на оленей, как у Руссо, или класса угнетателей, как у Энгельса, становятся в высшей степени сомнительными: какие бы убедительные описания они ни предлагали для того, как государство может обслуживать такие интересы или как оно делает это, они не дают никаких оснований для того, почему оно должно служить им. Но если предположение о том, что воля стремится к осуществлению своих целей, еще можно принять на веру (рациональность неявно подразумевает это; кроме того, трудно представить себе, чтобы воля изливалась свободно, не будучи связанной ни с одной целью), то предположение о том, что она стремится служить целям других, требует обоснования, некоторого явного подтверждения. На мой взгляд, для него нет поддержки ни в теории общественного договора, ни в марксистской теории государства. На самом деле, по-видимому, ни одну из них нельзя корректно назвать теорией государства, хотя обе они являются теориями индивидуальных (или классовых) интересов подданных в рамках государства. Более того, как я утверждал в главе 1, даже если бы у него были достаточные причины для этого, государство не могло бы преследовать интересы своих подданных, не будь они однородными. Его антагонистическое отношение к ним заложено в необходимости принимать сторону одного или другого из конфликтующих интересов, если оно вообще хочет вести какую-то «политику».

Успешная теория государства не должна испытывать необходимости опираться на произвольное допущение о том, что государство служит каким-то иным интересам, нежели его собственные. Она должна допускать объяснение роли государства в политической истории в терминах его интересов в их взаимодействии, конкуренции, конфликтах и адаптации к интересам других[256].