Особенностью, свойственной исключительно керамике из слоя Сузы А, являются не только материал и форма сосудов, а прежде всего образное украшение. Творцы этих ваз проявили при их разрисовке столь великое дарование, что оно способно более чем через 5000 лет находить понимание у современного человека, а именно: способность изобразить предмет одновременно и реалистично, и абстрактно. На этих сосудах животные воспроизведены в высшей степени живо и реалистично и в то же время они полностью стилизованы. Эламиту удалось, таким образом, неожиданно объединить необъединимое. Подобное умение искусствовед может наблюдать, правда в совершенно ином виде, у иранских мастеров, создавших в XVII в. н.э. великие мечети в Исфагане. Эти строения сочетают монументальность с изяществом орнамента, филигранно покрывающим изразцовой мозаикой огромные площади стен, с легкостью совмещая кажущееся несовместимым. Создается впечатление, будто через тысячелетия до нас доносится отголосок древнеэламского искусства.
Ярким образцом керамики из слоя Сузы А является экспонирующийся в настоящее время в, Лувре кубок, изображенный на рис. 33 и фото (Фото 21). Я приведу здесь превосходное описание Эдит Порады [16, стр. 21—22] об этом эламском шедевре IV тысячелетия до н.э.
Главная фигура — горный козел, туловище которого изображено двумя плотно соединенными треугольниками с вогнутыми боковыми линиями. Изгиб спины продолжается в великолепном размахе рогов, которые обрамляют непонятный круглый предмет, обнаруживающий в центре ряд линий, а с двух сторон от них крестообразно заштрихованные сегменты. Возможно, что этот элемент призван лишь заполнить пустое пространство, однако не исключено, что его следует истолковать как символическое изображение растения на пастбище. Козлы — по одному с двух сторон -вписаны в рамку, которая суживается книзу и подчеркивает таким образом форму сосуда. Над рамкой изображен ряд борзых, вытянутые туловища которых снова подчеркивают округлость кубка, так же, как и темные полосы, сопровождающие все горизонтальные линии сверху и снизу. Верхний ободок разрисован птицами с длинными, тонкими шеями, образующими нежный легкий орнамент, в то время как толстая кайма черного цвета снизу придает всему кубку устойчивость. Однако наше описание может лишь перечислить элементы украшения сосуда, но ни в коей мере передать то необыкновенное чувство, вызываемое гармонией очертаний, выраженной в каждой отдельной детали.
Эламское художественное творчество III тысячелетия дошло до нас преимущественно в творениях резчиков печатей. Они совершенствовали наследие, завещанное им мастерами IV тысячелетия. О чрезвычайно яркой силе воображения древних эламитов мы уже упоминали выше. Эта ярко выраженная, типично «эламская» фантазия избрала предметом своих интересов неизведанные глубины человеческой души, неудержимо притягиваемая темными сторонами человеческой натуры. Она с особым пристрастием порождала мифические существа и странные чудовища.
Таким существом является грифон (рис. 34) — крылатый лев, с головой и передними лапами хищной птицы. Грифон — истинно эламское творение. Он проник, не будучи известен в Месопотамии, в качестве сюжета до самого Египта. В то время как эламит, с одной стороны, страшился этих чудовищ — плода своей фантазии, с другой, — хотя и несколько принужденно, потешался над ними. Неотъемлемая черта духовного облика древнего эламита — гротесковый юмор, который появился в «странах заходящего солнца» лишь со стилем маньеризма. Как доказательство эламской склонности к гротеску я приведу печать на рис. 35: хвостатые чудовища — наполовину обезьяны, наполовину львицы, — довольные, спускаются на барках через тростниковые заросли вниз по реке; несла стоят рядом с ними в лодках; их послушно сопровождают большие рыбы.
Наивно-натуралистические мотивы IV тысячелетия уступают в III тысячелетии мотивам, в которых эламиты проявляют свое отношение к силам, господствующим в человеческом обществе и в природе. Примером этого служит рис. 36: в бесконечной последовательности здесь чередуются два мотива. В первом — бык в вертикальном положении укрощает двух сидящих львов, во втором-стоящий лев укрощает двух заупрямившихся быков. Пьер Амье усматривает в этом рисунке символическое изображение гармоничного круговорота во вселенной. Можно, например, рассматривать этот рисунок как изображение лета и зимы, которые постоянно приходят на смену друг другу. Правда, все это — лишь предположения. Однако, бесспорно, остается впечатление драматического равновесия противоборствующих сил в природе, а также чувство, что эламиты были удивительными людьми...
Это ощущение более усиливается при рассмотрении шедевра эламского прикладного искусства (рис. 37). Можно без конца разглядывать причудливые образы, будучи захваченным их таинственными действиями, недоуменно вопрошая о смысле изображаемого.
