– Я, У Дунань, это в шесть лет сделал, – возразил отец с ноткой то ли гордости, то ли бахвальства в голосе, – а он мой сын, значит, он должен быть лучше меня.
Он отнёс его на высокий, в три чжана высотой, помост, встал на краю, по-прежнему держа сына за шиворот. Внизу толпились хищные птицы, видно, заранее созванные. У Минчжу слегка покачивался в руке, пока отец что-то говорил птицам. Он плохо помнил, о чём шла речь – что-то о его крыльях.
А потом он просто взял и швырнул его с помоста – не с размаху, но весьма решительно. У Минчжу, кувыркаясь, полетел вниз. Перепугался он, должно быть, знатно, но не помнил, чтобы плакал. Он тогда выпустил крылья – впервые в жизни, до земли оставалось немного, подлететь не смог, потому шлёпнулся кувырком оземь и разбил себе нос. Но встать он не успел – отец слетел с помоста, поднял его под мышки и высоко поднял сына над головой. Что он теперь, об землю его швырнуть собирался?
– Я так и знал! – воскликнул отец, тряся сыном, как куклой. – В нём пробудилась древняя кровь!
Крылья у ребёнка были ещё коротенькие, цыплячий пух ещё не весь сошёл, но те перья, что уже выросли, были не иссиня-чёрными, как у всех воронов, а с золотым отливом по внутренней стороне. Считалось, что такие бывают лишь у прямых потомков Цзинь-У – Золотого Ворона, от которого, по легендам, происходили не только вороны, но и вообще все хищные птицы.
Весьма сомнительное утверждение, если мыслить здраво, но когда птицы были здравомыслящими?
Что это было? Слепая уверенность или попытка убийства? У Минчжу до сих пор не знал, как относиться к этому поступку отца. Нет, отец его любил, в этом У Минчжу не сомневался. Он его единственный сын и наследник клана воронов…
А если бы крылья не раскрылись, что тогда?
Нет, лучше об этом не думать.
У Минчжу провёл мокрыми ладонями по волосам, собрал их в хвост – обычная его причёска – и стал неспешно одеваться. Как и все вороны, он любил носить чёрное, но, согласно его статусу на горе Хищных Птиц, одежда его – он предпочитал удобное цзяньсю мешковатому ханьфу – была расшита золотыми и серебряными нитями.
Оружия он не носил. Ему ничто не угрожало здесь. Не считая чрезмерного любвеобилия мачехи и сводных сестёр.
У Минчжу вздохнул. А ведь день ещё только начался…
Он вышел и, конечно же, увидел поджидавших его невдалеке женщин. У Сицюэ, его мачеха, и две его сестры – Си-гунян и Цюэ-гунян – так и лучились доброжелательством, и в их искренности он нисколько не сомневался. Они его любили. Но он предпочёл бы, чтобы его любили вдвое меньше.
– Матушка-сорока, – вежливо, но с укором в голосе сказал У Минчжу, – я же просил сестриц вести себя прилично. Негоже незамужним девушкам прокрадываться в спальню к мужчине, пусть он и их брат.
Обвинить в том же мачеху он не посмел – из сыновней почтительности, но понадеялся – и совершенно зря, – что намёк она поймёт.
– Не уследила, – виновато улыбнулась У Сицюэ.
У Минчжу нисколько тому не удивился. Каждое утро повторялось одно и то же!
– Матушка-сорока, – сказал он, подставляя ей локоть, чтобы она взялась за него, – следите за ними получше. А что, если в следующий раз они проберутся в спальню к кому-то другому?
– Никогда! – враз воскликнули сёстры-сороки.
Бровь У Минчжу дёрнулась. Он прекрасно понял, что под этим «никогда» подразумевалось. Вовсе не то, что они перестанут совершать набеги на его покои. А то, что они никогда и не посмотрят на другого мужчину.
– Как тебе спалось? – ласково спросила У Сицюэ, цепляясь за его локоть и не без торжества поглядывая на дочерей. Тем-то ни разу не посчастливилось взять брата под руку, он за этим строго следил.
– Хорошо, – с улыбкой отозвался У Минчжу.
Но улыбка его была натянутой. Он лгал. Ему никогда не спалось хорошо. И дело было вовсе не в каждодневных вторжениях сестёр-сорок в его спальню. Он даже был рад, что приходится пробуждаться раньше, чтобы предотвращать их домогательства.
Ему снились кошмары – едва ли не каждую ночь. И, к сожалению, он слишком хорошо их помнил, чтобы забывать по пробуждении.
Странные сны преследовали его, сколько он себя помнил. Они навещали его подсознание, пожалуй, каждую ночь, в редкую ему ничего не снилось. Но они не всегда были кошмарными. Страх поселился в них, когда из мальчика он превратился в юношу. Он стал достаточно взрослым, чтобы выискивать во снах скрытые и всегда тревожные смыслы.
Сны всегда начинались одинаково. Они показывали ему ту давно врезавшуюся в память сцену – отец швыряет его с помоста вниз. Быть может, глубоко засевшие в нём детские страхи так проросли, кто знает? Вот только крылья у него не прорезались в этом сне, и падал он глубоко в темноту, разверзающуюся вокруг него, как пасть чудовищного неведомого зверя. Рот у него открывался, значит, он беззвучно кричал – в этих снах звуков поначалу не было. А потом он падал на землю, но не разбивался – и проснуться не мог.
