В темноте вороны видели преотлично, потому темнота на дне этой пропасти представлялась ему лишь сумраком, в котором его собственные руки, на которые он смотрел, выглядели несколько размыто, словно он видел не физическое тело, а его ауру. Быть может, в эти сны погружалась лишь его душа, оставляя бренное тело далеко позади – страдать от сонного паралича.
Вдалеке стояла неясная и такая же расплывчатая тень с двумя едва заметными точками вместо глаз. Подойти к ней или окликнуть он не мог. Он был недвижим и безгласен. Он чувствовал на себе этот взгляд – тяжёлый, изучающий, бесстрастный.
А потом он просыпался, словно его за шиворот выдёргивали из этого сна, и долго не мог прийти в себя. Иногда сон казался ему реальнее того, что он видел вокруг себя после пробуждения. Ему требовалось время, чтобы осознать, что он проснулся и всё это не продолжение сна. Сердце колотилось и долго не успокаивалось.
Если подумать, то что такого страшного было в этом сне? Тень ведь не причиняла ему вреда – просто стояла, воззрившись на него. Он сам надумывал себе страхи.
Но с каждым сном эта тень на цунь приближалась к нему – становилась всё ближе и ближе, пока однажды он не начал слышать едва заметный шум в ушах. Как будто она пыталась ему что-то сказать, увы, бормотание её было слишком невнятно. Но она явно говорила на языке Юйминь, который он хорошо знал – всех хищных птиц учили говорить на нём ещё с цыплячьей школы.
Пару лет назад тень оказалась от него на расстоянии вытянутой руки и более не приближалась. Он смог разглядеть её, несмотря на царящий вокруг сумрак.
Тень была высокая, несколько ссутуленная, по очертаниям – закутанная в плащ из чёрных перьев, глаза у неё были птичьи – желтоватые. Голос у тени был хриплый, каркающий, но даже на столь близком расстоянии различить в бормотании можно было лишь отдельные, не имеющие смысла слоги. Как будто она пробовала на вкус разные слова и выплёвывала те, что ей не понравились.
Она явно пыталась ему что-то сказать или заговорить с ним. Если бы у него самого во сне был голос, он мог бы спросить, кто она такая и что ей от него нужно. Но он по-прежнему был безголосым.
Он только и мог, что стоять и вглядываться в жёлтые птичьи глаза, которые с каждым днём становились всё ярче. Тень явно становилась сильнее, питаясь его страхами.
Она сожрёт его однажды?
Пару месяцев назад он впервые за все эти годы смог издавать звуки и выстроить из них вопрос, прокаркав:
– Кто ты?
Тень сверкнула на него жёлтыми глазами и крикнула:
– Твоя Смерть! – и за её плечами распростёрлись два огромных золотых крыла.
Он решил, что ему снится Цзинь-У, раз уж в нём самом, как говорили, пробудилась древняя кровь. Если Золотой Ворон был его предком, то, вероятно, это было предупреждение для потомка. Жаль только, он не уточнял, какая опасность ему грозила.
Тень Цзинь-У не всегда отвечала одинаково на его вопрос. Иногда она каркала:
– Гибель от золотых крыльев.
У него самого крылья тоже отливали золотом, а на горе Хищных Птиц совершенно точно не было второго потомка древней крови. Он сам себя погубить должен?
Иногда тень Цзинь-У хрипло хохотала в ответ на его вопрос. Иногда отвечала загадкой:
– Скор-ро узнаешь.
Если это на самом деле была тень Цзинь-У, то, вероятно, при жизни Золотой Ворон был безумен. Мудрые вороны так себя не ведут.
Выбора у него не было – как будто кто-то может выбрать собственные сны!
А прошлой ночью тень Цзинь-У оказалась совсем рядом с ним и протянула к нему руку. Казалось, он почувствовал боль во сне, когда птичьи когти вонзились в его плечо. Два жёлтых огня сверкали прямо напротив его собственных глаз, ослепляя.
– Уже скор-ро, – прокаркала тень, – скор-рее, чем ты думаешь.
В его ушах и после пробуждения стоял отзвук этого хриплого карканья.
Но У Минчжу проснулся, и ночные тревоги сгладились утренними заботами – сёстры-сороки в очередной раз прокрались в его спальню, нужно было ловить их с поличным и взывать к совести.
Обычное утро после ставшего уже привычным кошмара.
Клан воронов был немногочислен, но это не мешало ему испокон веков править горой Хищных Птиц. Вороны считались мудрыми птицами, потому остальные безоговорочно и даже охотно вверяли себя их опеке. Вороны не притесняли других птиц, рассуждали здраво и судили справедливо, к ним всегда можно было обратиться за помощью. Из недостатков можно было вспомнить, пожалуй, лишь упрямство и склонность к авантюрам.
У Минчжу был сыном своего отца, потому во многом на него походил, а поскольку он был наследником и будущим главой горы, то птицы относились к нему с должным уважением и если не кланялись, то всегда вежливо окликали.
Вот и сейчас, когда он сопровождал мачеху на ежедневную семейную трапезу, встреченные птицы заговаривали с ними, желая им доброго утра, справляясь о здоровье семейства У и всё в том же духе. Приходилось замедлять шаг и как-то отвечать: небрежение считалось невежливым.
