– Ну ничего, – доброжелательно сказал У Дунань, – в другой раз получится, ха-ха.
– Отец, – закатил глаза У Минчжу, – не поощряй их. Они мне и так покоя не дают.
– Ты же мужчина, терпи, – возразил отец. – И не закатывай глаза, ты же не белоглазый волк. Это всё девичьи шалости. Другой был бы польщён таким вниманием.
– Но не каждое же утро, – попытался возразить У Минчжу.
– Но и хотя бы не по десять раз на день, – парировал У Дунань. – Во времена моей молодости…
У Минчжу сейчас же закатил глаза. Истории о «временах молодости» за этим столом звучали не реже, чем похвальбы охотой. Конечно, это были интересные истории, но не когда выслушиваешь их каждое утро вот уже десять с лишним лет! Должно быть, и дольше, просто У Минчжу был тогда мал и не помнил.
В молодости У Дунань был популярен у женщин.
– И как ты можешь хвастаться этим в присутствии матушки? – спросил У Минчжу, когда его глаза вернулись на место.
У Сицюэ, казалось, это скорее забавляло, чем сердило, но У Минчжу полагал, что невежливо упоминать о прошлых женщинах перед нынешней.
– Баобей такой заботливый, – сладко сказала У Сицюэ. – Ах, как же повезёт его жене!
– Или жёнам, – поспешно добавили сестрицы-сороки.
Но У Минчжу был категоричен:
– Жена у меня будет только одна и только та, которую я выберу сам. А если бы снова будете…
– Будут, – согласился У Дунань.
– То я выщиплю все перья с собственных крыльев, чтобы они вообще никому не достались, – пригрозил У Минчжу.
Женщины раскрыли рты и округлили глаза на такое заявление, видно, попытались представить себе это.
– До первой же линьки, – заметил отец.
– Но хотя бы какая-то передышка, – проворчал У Минчжу.
У Дунань расхохотался и похлопал ошеломлённого сына по плечу:
– Как будто это их остановит!..
– А… куда ты денешь выщипанные перья? – осторожно осведомилась Цюэ-гунян, переглянувшись с сестрой.
Если подумать, так даже проще: выкрасть пёрышко ведь намного легче, чем выдернуть!
У Минчжу закатил глаза и накрыл лицо ладонью, признавая поражение.
У Минчжу воспринимал семейные обеды как повинность. Их приходилось посещать по правилам этикета, поддерживать беседу и при этом делать вид, что не замечаешь взглядов сестёр-сорок, от которых кусок вставал в горле, настолько призывными и двусмысленными они были. Кто бы стал винить его в том, что он старался поскорее завершить трапезу и откланяться, сославшись на срочные дела. Провожали его из-за стола всё те же вопиющие сестрины взгляды, иногда сопровождаемые сдержанными и полными разочарования вздохами мачехи.
Срочных дел у него, разумеется, никаких не было – сплошные неизбывные повинности, которые он, как наследник клана, принужден был нести. Его с самого детства муштровали нанятые отцом учителя: он учил законы хищных птиц и соответствующий его будущему положению главы клана этикет, учился стрелять из лука и обращаться с мечом, заучивал наизусть сотни обрядов и ритуалов, коим следовали хищные птицы с незапамятных времён. После уроков он должен был поприветствовать старейшин – всех поочерёдно и согласно существующей иерархии! – и за допущенные ошибки его наказывали, заставляя переписывать или проговаривать вслух верную последовательность титулов и рангов. В общем, не жизнь, а скука смертная!
Когда удавалось вырваться из цепких рук «надсмотрщиков», У Минчжу сбегал на юго-восточный склон горы, где поджидали его приятели – юноши из побочных ветвей клана воронов, все его в какой-то степени родственники и благородные повесы, по мнению взрослых птиц, прожигающие жизнь впустую. Они считали себя стаей, хотя за глаза их называли «самой настоящей птичьей бандой», а У Минчжу был у них заводилой.
Молодых воронов на самом-то деле можно было обвинить лишь в том, что они устраивают пирушки, где вино льётся если уж не рекой, то ручьём, и волочатся за юбками. Но У Минчжу редко в этом участвовал: вино он не слишком любил и был равнодушен и к девушкам, и к юношам. Его весна ещё не пришла. Он лишь удостаивал приятелей своим присутствием и снисходительно потакал их проказам.
Да какая из них банда? Они и не хулиганили, просто пытались развеять одолевающую их скуку. Подумаешь, подхватили одну старуху и посадили на высокую ветку. Так она сама и жаловалась, что стала тяжела на подъём и уже не может взлететь. Вот и помогли старушке. Она благодарить их должна была, а не вопить на всю гору, что «хулиганы проклятые» непочтительны к старшим.
Отцы их тогда наказали по всей строгости: кого заперли, кого на колени поставили, а кому и палкой по спине прошлись.
