Говорят «особо опасные» полностью

Целью моей было и остается преображение идеократической системы в нормальную страну, продолжение нашей исторической государственности. Чтобы не быть обвиненным в монархизме в наш просвещенный век, приведу слова Вильгельма фон Гумбольдта из его трактата о государстве: «…выбор монархии как формы управления свидетельствует о величайшей свободе тех, кто ее избирает… Подлинно свободный человек не опасается того, что монарх — единственный вождь и высший судья — превратится в тирана, он даже не предполагает такой возможности. Он не представляет себе, что какой-либо человек может обладать достаточной силой, чтобы лишить его свободы, и не допускает мысли, что свободный человек может стать рабом». Свободные страны — Великобритания, Дания — тоже монархии.

Частично мои устремления осуществляются. Впервые в нашей истории наступил момент, когда можно говорить о перспективах трансформации и преобразования системы в демократическую.

Обусловлена ли моя деятельность личными мотивами? И да, и нет. Сам я никогда никаких притеснений не терпел. Но чем бы ни заинтересовался — культурой, наукой, религией, — видел, как беспощадно подавляется все это вокруг меня.

Еще школьником, в период хрущевской «оттепели», я участвовал в поэтических собраниях на площади Маяковского. Мне дали спокойно закончить школу, прочили математическую карьеру. Но вот остальных участников этих собраний из школы исключили.

Потом поступил, правда ценой крупного скандала, в Московский физико-технический институт. Тогда на пути в МГУ, в Физтех для людей с примесью еврейской крови стояла еще не бетонная стена, но забор — прорваться через него было можно. Видел, как другие абитуриенты, более достойные, оказывались за забором института. Перед окончанием меня выгнали из Физтеха за распространение философской литературы в городах страны, а также за несколько лекций по морфологии культуры. С опозданием на два года, но все-таки разрешили защитить диплом. Моему приятелю, выгнанному вместе со мной, так и не дали. Молот всегда падал мимо, лично меня не касаясь. Свободно работал как математик, без помех публиковался.

Но одновременно я был свидетелем, как талантливым людям с большими математическими способностями отказывали в поступлении в математические институты. Мог ли я такое терпеть, хотя бы с чисто профессиональной точки зрения, не говоря о прочих? Таким образом, импульс к действию родился скорее изнутри, чем от личных внешних обстоятельств.

Вопрос: Как вы относились к возможному аресту? Шли на него сознательно, рассчитывали степень риска или были убеждены, что сможете его избежать, действуя строго в правовых рамках?

Ответ: На арест пошел совершенно сознательно. Я действительно рассчитывал, но не степень риска, а совсем другое: старался выбрать оптимальное для себя время ареста, навязать следствию наиболее выгодные для своих целей обвинения. Но дело не только в этом. Арест для меня был военной операцией, продуманной и рассчитанной на много лет вперед.

Когда русский националист (термин условный) активно занимается еврейскими проблемами, что вполне естественно по существу, это не увязывается с бытующими общественными предрассудками. Вот я и хотел на собственном примере как бы свести разные силы воедино и показать, что дело у нас — одно и враг — один. Выйдя на свободу, с большим удовлетворением, не личным, а гражданским, узнал, как меня защищали деятели христианской Церкви, в том числе и католической, и о том, что в поддержку поэтессы Ирины Ратушинской и мою — неевреев — выступал изрд-ильский кнессет. Льщу себя надеждой, что хоть в малой степени внес вклад в преодоление розни.

Я не действовал в рамках правовых, поскольку исходно считаю незаконной узурпацию власти большевиками. Конечно, деятельность имела «ограничители». Я не переходил границ, в которых резко оппозиционная партия работает в демократической стране. Повторю девиз НТС и свой: «Не автоматы, а книги!»

Я — солдат идеологической войны и в определенный момент счел выгодным выбрать тюрьму как поле боя. Всякий, кто обратится к моим заявлениям того времени, убедится в этом. Меня долго не трогали, но в нужный момент я сделал такие заявления, после которых с точки зрения ГБ было просто «неэтично» меня не арестовать. Даже радио «Свобода» передавало эти заявления с купюрами.