Ответ: Переход в заключение расценил как возможность отойти от мирской суеты, заняться математикой, почитать книги. На воле времени не хватало. А библиотека в Лефортово, по слухам некогда замечательная, еще, к счастью, вконец не разворована.
На следствии все было ясно, причем обоюдно. Еще до ареста мне через посредников откровенно предложили альтернативу: тюрьма или эмиграция. Для меня же выбора не было, т. е. он был очевиден.
Вечером накануне ареста мы с друзьями устроили по этому поводу банкет (за мной уже ездили по городу, следили — выполняли традиционный предарестный ритуал). Сварили и пили самогон. Сам арест проходил достойно, честно, без всяких там: «Откройте! Вам телеграмма!» 17 июня 1982 года в 8 утра в дверь позвонили, резко и решительно. Я заглянул в «глазок». Стоявший человек — капитан Мелехин (тогда еще старший лейтенант) обаятельно улыбнулся и сказал: «Здравствуйте, Валерий Анатольевич! Вот и мы!» Дверь все же я открывать не стал, дабы подчеркнуть свое отношение к событию как незаконному: «Ломайте, грабьте, уводите». Дверь начали выламывать. Я сжег несколько бумаг для демонстрации спокойствия — дома ничего важного не хранил. Просто хотел показать для кого-то в будущем, как вести себя в подобной ситуации. Сосредоточился, помолился. Мама очень нервничала, и я в конце концов позволил ей открыть дверь.
Следствие проходило без «приключений». Работали хорошие психологи, деловые люди, не терявшие времени зря. С ходу предупредили: несмотря на отказ от участия в следствии, будут силой водить на допрос. Положил за правило не оказывать бессмысленного физического сопротивления. Предложил в общих интересах только сократить количество допросов. Я охотно и подробно отвечал на общие вопросы, излагал программу, цели, убеждения. На первый же вопрос о конкретном человеке ответил: «Подобные вопросы оскорбительны не для меня, а для вас самих. А я не хотел бы быть о вас дурного мнения». Вопросы прекратились. В эпизодах обвинения фигурировали написание заявлений и передача их на Запад. В частности, текст «Моя позиция» — экскурс в историю с выводами о необходимости борьбы с коммунизмом, заявление для печати по поводу первого обыска с таким же выводом (кстати, писал я его прямо во время обыска, на глазах у обыскивавших). Инкриминировались также редактирование бюллетеня СМОТа, организация распространения листовок с призывом к бойкоту коммунистических субботников (репетиция организованных забастовок).
Самое яркое впечатление вынес из Бутырской тюрьмы (в ней меня держали вначале), куда я взял с собой Библию. «Товарищи» поинтересовались: «Кто автор?» — «Господь», — сказал. Они не поняли, переспросили. Кого-то осенило: «Да какой же автор, ведь это Библия!» Но офицер ему в ответ: «Библия» — название, меня же интересует
Поначалу меня все развлекало, но в камере жуть взяла. Ведь это в Москве, в центре России! Русский офицер, пусть и полицейский, не знает о Библии! Господи, можно ли чем-нибудь помочь? До чего доведен народ…
Компромиссы? — Нет! Но тактика, избранная заранее, отчасти менялась по ходу дела. Например, намеревался молчать на следствии. Потом решил, что можно и необходимо говорить о взглядах, о программе. Даже, казалось, следователи прониклись интересом, ведь раньше-то они не знакомились с подобными идеями. Для них неожиданностью было свободное и открытое отстаивание убеждений. Напротив меня сидели люди моей страны, нередко подонки и карьеристы, иногда просто люди с противоположными моим взглядами на судьбу России. Почему же с ними не разговаривать?
«Почему вы все это делали?» Я ответил: «Причин много. Назову одну простую, но вполне достаточную. Я уже говорил о духовном уничтожении страны». Потом показал на окно и добавил: «Чтобы не быть ответственным за все это». И вдруг услышал неожиданное, тоскливое: «Да бросьте вы, все мы за это отвечаем». Больше я этого следователя не видел. (Разговор, похоже, прослушивали.) Его, по-видимому, отстранили. Истории честных чекистов, патриотов Мягкова, Хохлова, Орехова, помогавших борцам за свободу, даром не прошли.
На суде я признал свою вину: «Признаю себя виновным перед Богом и своим народом в том, что недостаточно боролся с коммунистической диктатурой».
