Ничто так не мешает составить ясное суждение относительно великого исторического кризиса, как лицемерие, причем умышленное, политических лидеров всех мастей, которые постоянно допускают только то, что отвечает их целям. Знак, под которым начинаются революции, — это знак неясных позиций и самообмана относительно чьих-либо истинных целей. Без сомнения, подавляющее большинство тех, кто сегодня сражается против сил нигилистического разрушения, чувствуют себя правыми и жертвуют своими жизнями, ясно осознавая смертельную опасность, которая угрожает будущему человечества. Но достаточно ли этого? Даже неопровержимого здравомыслия такого народа как британский, его здравого смысла, его чувства меры и сознательного ограничения, — даже этого недостаточно для борьбы с соблазнами и помешательством разума.
Случайно в мои руки попала драма "Аталия" Расина. Я читал эту книгу в бомбоубежище, среди спящих французских офицеров, со все возрастающим волнением. Она предлагает в некотором роде ключ к решению вопросов, которые не дают нам покоя. Через века чувствуется, как все взаимосвязано в нашей удивительной Европе. Пьеса представляет собой откровенное неприятие политического абсолютизма государства XVII столетия. Автор выносит приговор мировому порядку, который свой центр видит в себе самом. Весь человеческий порядок является множеством, в основе которого лежит мораль. Монизм уменьшает в человеке божественное и должен привести к тирании.
"Кто подобен зверю, и кто может сразиться с ним?"[38] Так говорится в Апокалипсисе. Ответ — "смешанное правительство" — звучал бы как насмешка. Но возможно это самый краткий и практичный ответ.
Существует некоторая справедливость в протестах, направленных против безответственного правления "местных властей". Критика, состоящая из коллективных форм государства, находит свое оправдание.
Где бы не чувствовалась необходимость сильного государства для того, чтобы найти выход из столкновения интересов и из трудностей кризиса и латентной революции масс, видно только одно средство восстановления общественной жизни; оно заключается в устранении местных властей. Мы сами зацепились за это заблуждение. Мы вообразили, что не будет никакого вреда поддерживать с одной стороны сильное монистское государство, а с другой — огромное свободное содружество наций, состоящее из автономных членов-сообществ, то есть новую "Священную империю".
Тенденция к новому абсолютизму имеет много общего с работой, связанной с основанием общественного государства и с хорошо продуманными усилиями увести политику и правительство с арены столкновения частных интересов и подчинить их беспристрастному контролю.
Такой ход мыслей также отбрасывает нас назад, в XVII век. Точно так, как этот век пытался избежать теологических споров в области, в которой могут быть обнаружены беспристрастные решения практических вопросов, так и мы пытаемся выйти из джунглей политических фикций в политику практической работы, которую можно проводить отдельно от всех доктрин с определенной долей терпимости к самым различным решениям.
Партии, как и местные власти, не только осложнили процесс осуществления управления, но и помешали работе его усовершенствовавшегося механизма. Этот плюрализм партий вместе с социальным и экономическим плюрализмом был переплетен с устаревшим территориальным плюрализмом. Как при таких обстоятельствах государство могло продолжать существование и как можно было гарантировать справедливое разрешение общественных вопросов? Партии и другие побочные власти были препятствием на пути совершенствования механизма управления. В своих усилиях выполнить крайне необходимую работу они являлись источником опасности и, таким образом, внесли свой вклад в обострение кризиса. Гелье[39] в "Эпохе тираний" рассказывает, как супруги Вебб[40] поведали ему, что будущее великих наций будет в руках их администраторов, управление будет осуществляться гражданскими чиновниками, а порядок будет поддерживаться полицией. Перед лицом все возрастающего технического характера ведения политики и управления, когда правит "механизм", работа партий была не чем иным, как бесполезной тратой времени и энергии. Здесь мы снова приходим к "смертному божеству", к Левиафану. Он ничего не знает о косвенных силах, он знает только одну неделимую, власть и ответственность, управляемые великой недоступной иерархией. В попытке достигнуть этого целесообразного решения представители самых различных политических направлений оказываются в соглашении с бюрократией, которая планирует новый абсолютизм как "нейтральное государство".
